Клэр присаживается на корточки, касается кончиками пальцев холодного стекла, чтобы сохранить равновесие. Птица, пожалуй, больше чайки. Хотя трудно сказать. Насколько внимательно она разглядывала чаек?
Она замечает длинный, сужающийся кверху киль грудной клетки, слегка вздымающейся и опускающейся. Птица явно жива. Слабые переливы мерцают на распластанных крыльях. Клэр гадает, должно ли быть так или эта чайка или баклан – или кто там она – попала в нефтяное пятно.
Птица внезапно дергается, и Клэр отпрыгивает от окна, опрокидывается на ковер. Крылья расправлены, поразительно широкие, птица отчаянно бьет ими, поднимаясь на длинные, как палки, ноги. Она стоит там, моргая так странно-механически, как это делают птицы, будто щелкая затвором фотоаппарата, и ее длинный темный клюв открывается и закрывается.
Журавль, догадывается Клэр, теперь она видит длинную изогнутую шею и голову в профиль. Она мало что знает о птицах, но именно это слово вспыхивает в ее разуме, возможно, воспоминание о давней картинке в школьном учебнике.
Шторм еще бушует на море, но балкон глубокий, больше похож на защищенную стену замка, скрыт от стихий навесом. Клэр думает, может, журавль просто решил отдохнуть здесь и высушить перышки, прежде чем вернуться в бурю и дождь. А может, ему нравятся буря и дождь, может, это его стихия, но ему нужно время, чтобы восстановиться после удара о стекло. Как бы то ни было, думает Клэр, дикая птица вряд ли чувствует себя безопасно в замкнутом неестественном пространстве с человеком поблизости. Возможно, она вот-вот улетит.
Журавль поворачивает голову, и злой красный глаз смотрит прямо на нее.
Паутина крестовика между стеблей рогоза. Молочно-желтая бабочка попалась в нее, ее крылья беспомощно трепещут. Голова паука между головой и туловищем бабочки, он будто целует ее, как любовник. Либо делает парализующий укус, либо уже высасывает из нее соки.
Значит, пауки еще живут здесь. И бабочки. Вижу их теперь так редко. Раньше я боялась пауков. Да и вообще многого. А потом я встретила Девочку-Скелет.
Звук появился вскоре после того, как мы въехали в новый дом в Ривер-Мидоузе. Он исходил из стен, в этом я была уверена. Мама ставила мышеловки, но, судя по звуку, там никто не бегал и не скребся. Скорее медленный, плавный скрежет, очень слабый, порой усиливавшийся. Ловушки оставались пустыми.
Перед этим мы ездили к бабушке Хьюитт на побережье, она умирала. Звук в стенах напоминал мне ее хрупкое, сдавленное дыхание, когда она лежала в больничной постели.
Порой возникал внезапный толчок или стук, после чего следовало долгое молчание, прежде чем возвращался едва слышный скрежет. Как будто то, что двигалось в стенах, пыталось остаться незамеченным, но у него не всегда получалось.
Если это происходило и в комнате Алекса, он не показывал виду.
Хуже шумов в стенах было то, что дверь моего шкафа со скрипом открывалась сама по себе три ночи кряду. В первый раз я закричала, позвала маму, но вместо нее пришел папа и сказал, что я уже слишком взрослая, чтобы бояться темноты. И я поняла, что мне придется выдерживать это в одиночку, что бы там ни было.
Только вот как?
На другую ночь я зарылась под одеяло и вообразила себя гусеницей, обернутой в кокон, будто я потихоньку превращаюсь в бабочку. Я свернулась в клубочек и сжалась, словно моя ослепительная метаморфоза вот-вот начнется. Я представила пару нежных влажных крыльев, еще липких, начинающих раскрываться за лопатками в предвкушении того момента, когда я покину свое теплое уютное убежище и выползу на солнечный свет. Какая у меня будет расцветка, когда я выйду? Какой чудесный, никогда не виданный узор мои крылья явят миру? Всего за несколько недель до этого на уроке рисования я изобразила огромную бабочку. Она была больше, ярче, цветастее, чем у остальных. Я гордилась ею. Хоть все и сказали, что им больше понравилась бабочка Шоны, потому что она нарисовала черную с красными прожилками и заявила, что это бабочка-вампир.
Игра в гусеницу какое-то время помогала, но мыслями я все возвращалась к шкафу. Прячась под одеялом, я только больше боялась, но я знала, что, если высуну голову, то окажусь нос к носу с тем, что открывало и закрывало створки.
В жарком колючем коконе одеял мой левый глаз зачесался. Я дотянулась до нежных век, почесала их. Стало полегче, или, по крайней мере, это меня отвлекло, так что я продолжила чесаться. И тогда мой палец нашел и пощупал, впервые заметил твердый, жесткий край кости вокруг глазного яблока. Мой собственный глаз лежал в гнезде, был уязвим в нем, как сваренное всмятку яйцо в керамической подставке. Я обводила пальцем глазницу снова и снова, потом провела пальцем вдоль скулы к челюсти.
