Кэсси мыслями перенеслась в свое лучшее время. Она вспоминала дни, когда была намного моложе, дни в доме, где выросла, где любила оставаться наедине с дедушкой или с книгой, но говорить о них не хотелось. Слишком ценными казались те воспоминания. Вместо этого она подумала о путешествии, которое предприняла после дедушкиной смерти и до переезда в Нью-Йорк. Тогда Кэсси одна отправилась в Европу, отчасти чтобы поскорбеть, а отчасти – разобраться, что делать дальше со своей жизнью. Год она разъезжала между городами с рюкзаком за спиной, в основном в одиночку, но изредка все же заводя знакомства: то с симпатичным немецким юношей в Париже, то с молодой японской парой в Лондоне. В Риме она встретила лесбийскую пару средних лет из Голландии и пропутешествовала с ними несколько недель – те, похоже, считали, что она наивна и нуждается в опеке. Всем им Кэсси обещала быть на связи, но ни разу не позвонила и не написала. В ее жизни они оказались актерами эпизода. И пусть теперь все эти люди в прошлом, они и теплые солнечные дни в Европе хранятся среди ее самых счастливых воспоминаний.
– Помню, как была в Венеции, – сказала Кэсси.
– О, Венеция, – подхватила Иззи. – Замечательно.
Иззи никогда не выезжала из страны и часто рассказывала, как вернется в Италию, откуда родом ее семья, однако рассуждала об этом так, как обычно говорят о заведомо несбыточных мечтах.
– Остановилась я в хостеле, – продолжала Кэсси. – В комнате жила одна. Без соседей поначалу. Хостелом управляла немолодая семейная пара с маленькими детьми. Они были такие милые. Не помню уже, как звали… – Кэсси задумалась на мгновение, вороша память, но ничего не нашла. – И относились они ко мне как к дочке.
Иззи слушала, прислонившись головой к спинке дивана.
– Улица, на которой я жила, была узкая, мощеная, домики такие желтые и оранжевые, двери большие деревянные, а окошки маленькие со ставнями. Окажись я там снова, никогда бы эту улочку не нашла. А еще через дорогу там была пекарня, и я спала с открытым окном, потому что было тепло.
– М-м-м, тепло – это хорошо, – сонно промычала Иззи.
– А по утрам я просыпалась от запаха свежеиспеченного хлеба и булок. – Кэсси вздохнула от нахлынувших воспоминаний. – Лучший в мире запах. Было слышно, как разговаривают и смеются между собой местные. В кофейне в конце улицы столы и стулья выносили наружу с шумом и грохотом, несмотря на раннее утро, и все местные пили там капучино по дороге на работу или неважно куда.
– Хочу в Италию, – сказала Иззи.
– Каждый день я вскакивала с кровати и сбегала вниз, – продолжала Кэсси. – В доме была такая большущая старая деревянная дверь. Открываешь – а прямо через дорогу пекарня, и в ней очередь за хлебом.
– Люблю хлеб, – пробормотала Иззи, – но есть не могу. Сразу на бедра ложится. Но люблю.
Кэсси, пойманная в сети воспоминаний, не обращала на нее внимания.
– Пойду уберу. – Она кивнула на книгу в руке. – Потом приготовлю кофе или что-нибудь такое, а то еще усну раньше тебя.
– Я не сплю, – абсолютно сонным голосом возразила Иззи. – Наглая ложь.
Кэсси, улыбнувшись, встала с дивана.
Она снова вспомнила Венецию, кофе в кафе на углу, хрустящий хлеб на завтрак и, подойдя к двери в прихожую, почувствовала легкую дрожь – странное ощущение, будто все внутри напряглось и тут же отпустило.
А затем она открыла дверь и увидела ту самую мощеную улочку в Венеции – тихую, темную, блестящую от дождя.
Мозг Кэсси выкрутил кульбит и спросил, чего это там удумали видеть глаза. А потом от изумления у нее отвисла челюсть.
Там, где должна была оказаться прихожая ее квартиры, лежал целый мир. Из него веяло прохладой и легкой сыростью, свежим запахом какого-то совершенно иного места. Там было темно, но эта темнота была ближе к свету, чем заснеженная темнота Нью-Йорка.
Прямо перед Кэсси в пекарне, которую она посещала когда-то давно в Венеции, включился свет, пробивая брешь в дождливой ночи. Внутри кто-то сновал, в исполосованном каплями окне фигура слегка расплывалась, и Кэсси осознала, что перед ней вовсе не картинка – все движется, все реально.
– Боже мой, – ошеломленно выговорила она.
– Пупсик, ты либо выйди, либо зайди, – крикнула Иззи из того мира, в котором все еще оставалось место здравому смыслу. – И дверь закрой, а то ветрище будь здоров.
– Иззи, – слова Кэсси звучали будто издалека. – Подойди.
В Венеции, в пекарне, которой не должно было там быть, человек за стеклом снял темное пальто и ушел повесить его куда-то в подсобку.
– Иззи, подойди, – сдавленным и напряженным голосом повторила Кэсси.
– Ну что там? – буркнула Иззи. – Вот дерьмо. У нас снова крысы?
Кэсси не ответила. Она зажмурила глаза, досчитала до трех и снова открыла. Улица никуда не делась. Дождь, булыжники, мужчина в пекарне. Теперь Кэсси заметила, что небо не такое уж темное, наступает день, и голос из глубины ее сознания подсказал: «Логично, ведь Италия на шесть часов впереди Нью-Йорка. Здесь сейчас утро».
Иззи уже стояла рядом. Повернувшись, Кэсси увидела, как Иззи вылупила глаза, осмысливая то невозможное, с чем пыталась примириться она сама.