На этом-то интересном моменте мыши-подлецы завозились, а децибелы разговора упали настолько, что единственное, что я услышала ясно, это громкий стук монет по скатерти стола и отчетливо произнесенное слово «опасность».
– Эти деньги – для начала. Когда исполнится задуманное, получите еще. Главное: берегите её.
Мое воображение тут же восполнило пробелы в достоверной информации и нарисовало ужасную картину продажи бабушкой собственной внучки в жены этому пузатому потному чудовищу. И несмотря на то что работорговля официально запрещена аж с XIX века, эта киношная сцена, старая и вечная как мир, отчетливо и убедительно висела перед моими глазами.
Мы с бабулей никогда и не голодали, несмотря на то, что все наше малюсенькое семейство кормилось от продажи притирок, настоек и колдовских травяных сборов. Конечно, знахарством много не заработаешь, но нам хватало. Яблони, карликовые сливы и старая черная вишня в огороде полном картошки и капусты нам очень помогали. Не забывайте, что грибы, ягоды и рыбу приносил Карлсон в обмен на ужин в бабулиной компании. Но вот уже несколько месяцев, как она вела со мной пространные разговоры о моем образовании, о том, что я должна продолжать учиться. Но так как дорога в маги для меня закрыта, я начала подумывать о поступлении в Институт Живописи. Что, естественно, являлось проблемой, так как нам это было не по карману.
Проблемой, которую этот потный Мясник разрешил за пять секунд, бросив на вышитую крестиком скатерть золотые дукаты, флорины и луидоры, неиссякаемые, как золото гномов.
– Да будет так! – услышала я голос бабули.
Щеки вспыхнули от праведного гнева. «Посмотрим еще, кто кого!» – мысленно ответила я, приготовившись к обороне.
Мясник же обрадовался и заявил, что намеревается поселиться в Чумном городе. И: «ждите меня!» – нанесет нам визит в ближайшее время. А пока он вынужден распрощаться.
На пороге, уходя, он долго мялся, и, наконец, слюняво поцеловал мне руку, видимо, демонстрируя высший пилотаж галантности. При этом он противно краснел, потел и вонял, пряча в щербатый пол маслянистые глаза. И не зная, что еще добавить, в конце концов, быстро удалился…
Целый час после этого я провела в ванной. Ворчала и мыла кисть руки дегтярным мылом, поливала духами и настойкой календулы.
После его ухода в воздухе повисло тестостероновое радиоактивное облако, прячась от которого наш тибетский гномик-монах, скроив недовольную мордочку, забился под пианино…
До сих пор я абсолютно уверена, что это бабуля сослепу или от чрезмерной нервозности подсыпала Мяснику в иван-чай порошок из высушенных прошлой весной спаривающихся червей опарышей, что, как известно, афродизиак раз в сто сильнее виагры. Нет, не со зла, не подумайте о ней плохо, просто она очки забыла на тумбочке.
Закаты сменялись рассветами, снег начал превращаться в грязную талую воду, шапки и пуховики переехали на антресоли.
Вскоре мы привыкли к присутствию в нашем доме этого хмурого человека.
Иногда он приходил с телохранителем. Тогда тот бедняга, борясь со скукой, развлекался метанием дротиков в коридоре, в ту самую живую мишень, которую бабушка нашла выброшенной позади рынка ведьм Меркадо-де-Брухас в Ла-Пас. Мишень уворачивалась от дротика и прыгала по стене как солнечный заяц, а если охраннику все-таки удавалось ее достать, она начинала причитать противным женским голосом на гуарани.
Но чаще он приходил один, проводить вечера при свете оранжевого в розах абажура над кухонным столом, за чашкой иван-чая с домашним вареньем из розовых бутонов. Он рассказывал бабушке о своей непростой судьбе, о понятиях чести, о цене слова и о дешевизне человеческой жизни, о делах законченных и еще не начатых, о планах и о долгах. Бабушка вздыхала, подливала чай и пересказывала ему по памяти Веды.
Никаких посягательств на мою неприкосновенность в виде вонючих поцелуев он больше не предпринимал.
Он исчез, когда декабрьское полнолуние совпало с лунным затмением и первой метелью, так же таинственно, как и появился. Прислав по почте на прощанье мне мешок леденцов и снайперскую винтовку…
Снег тяжело оседал на вайях папоротников и на голых ветках продрогших яблонь в саду. Хлопья бились в стекла, в печи трещали поленья, ночь просилась к нам в гости, напуганная сорокоградусным морозом. Снежинки ткали занавеси в узорах наступающего безлунья. А задрав голову, только и есть что разгадывать, то ли это звезды падают, то ли это льдинки уносятся в небо, следом за улетевшими безвозвратно криками сов.
Рассветы сменяли закаты, солнце все выше забиралось над горизонтом. Уже и вовсе стали не нужны куртки, и изо всех садов Чумного города распространялся дурман сирени. Бабушка приносила на кухню душистые гроздья и колдовала за закрытой дверью над приготовлением сиреневого вина.
Но надо сказать, что на меня вся эта история с продажей в рабство повлияла весьма предсказуемо. Я всерьез задумалась о самостоятельной жизни.
