– Можно мне тоже взять один? Представьте себе, я очень хорошо стреляю! Я много времени провожу в тире!
Это была чистейшая правда! По наущению бабули, которая полагала, что самооборона – это первостепенное знание в жизни каждого, а, тем более, того, чьи родители погибли от рук бандитов, я записалась в кружок стрелкового спорта.
Он снял очки. Широко улыбнулся, уже не в силах сдерживаться. У него были кошачьи глаза потомка степных кочевников.
Пьяные от счастья глаза.
– Конечно, знаю! Иначе я не привез бы тебя сюда. Вон там, видишь? – он махнул рукой в сторону развалин. – Сойдет за наш секретный тир?
Я кивнула, и прежде, чем выбрать себе пистолет, девятимиллиметровую беретту7, отважилась наконец-то спросить:
– Может быть, вы представитесь?
Неожиданно смутившись, он надел темные очки, и, спрятавшись за взглядонепроницаемыми стеклами, ответил:
– Виктор, – по-французски ставя ударение на «о» в последнем слоге и едва обозначив грассирующее «р» сказал он. Почему-то я поверила ему, поняв, что он не рисовался передо мной, имитируя акцент. Нет, он по-настоящему был иностранцем. – Я пробуду у вас до осеннего равноденствия. Так что давай на «ты»…
Ты взял меня за руку, а я больше не сопротивлялась.
От шума выстрелов и нашего смеха разлетелись спрятавшиеся в развалинах летучие мыши, а старый леший, вздыхая, подсматривал за нами из дупла древнего дуба.
Колесо года медленно подкатывало ко дню осеннего равноденствия.
Неизвестно кто из нас кому снится, кто кого придумал первым, и кто из нас двоих создал эту карамельную осень… Даже наш голубой домик на улице Прибрежного Затона, 13 перестал быть самим собой. Он оделся фиолетово-пурпурным кружевом загадочных астр и белыми перьями романтических хризантем. Предчувствие любви, словно розовая сладкая вата, налипало на пальцы и обещало неизведанное. От этого томного предвкушения лопались струны на бабушкиной мандолине, что была не в силах дождаться апофеоза, а запах корицы и печеных яблок с медом смешивался с ароматом влетающего в открытое окно теплого любопытного дождя.
Я изменилась. Часами перед зеркалом примеряла новое сердце из белого шоколада и розового воска. По вечерам из-под двери моей комнаты вылетали тысячи мерцающих светлячков, беспокойных как бенгальские огоньки. Они, весело пересмеиваясь, облетали дом по кругу и исчезали за окном, сливаясь с падающими звездами. Бабуля, замерев перед закрытой дверью, прислушивалась к моим вздохам и шелесту грез…
Теплыми сентябрьскими воскресеньями мы отправлялись с бабушкой в лес, тот, что на Совиных холмах, сразу за оврагом позади хутора Хухоямямки, собирать луковицы безвременника, растущие во влажных низинах вдоль леса. Мы наряжались в высокие резиновые сапоги, брали с собой термос с малиновым чаем и бутерброды с сыром на мягкой белой булке. Безвременники были нежными и хрупкими, похожими на голубой шафран, они беззащитно прижимались к камням и трепетно дрожали от дыханья северного ветра.
Их цветки эфемерны и прекрасны, как влюбленность. Но в соке безвременников содержится смертельный яд, убивающий беспощадно и хладнокровно. Яд, уносящий в безвременье, как любовь…
Из прекрасного безвременника бабушка Ева делала отраву для крыс.
«Ну ладно, когда в туалете призрак вашего прадедушки читает газету в моих очках!
Ладно, я привык не обращать внимания на крики и возню мандрагор на вашем огороде!
Ладно, я делаю вид, что верю в проблемы с гравитацией, когда ваш гном-монах из Тибета залезает ко мне в гостиную! Он медитирует на потолке прямо над моим диваном и падает, когда засыпает! А засыпает он постоянно!
Ладно, я пытаюсь не вспоминать, что каждое полнолуние ваша блудная летучая мышь возвращается и подкидывает мне детенышей в тапки! И я обязан отдавать их в хорошие руки!
Но этот монстр с его рогами! Это выше моих сил!»
Так причитал уставший от нашей маленькой семьи сосед из дома № 15.
Бабушка соглашалась, дарила ему варенье с домашними джиннами и поила успокоительным настоем мелиссы. Хотя, думаю, все эти неприятности были лишь предлогом, которым он пользовался, чтобы регулярно навещать нас.
Он возвращал нашего гномика-монаха, бережно завернув в рукавичку, клеил объявления на заборах: «срочно отдам в хорошие руки молодого вампирёнка», окучивал вместе с нами мандрагоры, и, вообще, был очень милым пожилым господином. Звали его Карл Александрович Линдгрен, если быстро – то Карл-Саныч, а за глаза и вовсе Карлсон.
Он был учителем на пенсии, вдовцом и страстным коллекционером редких заклинаний. Вроде того, которым можно обездвижить новогоднего демона караконджо, обитающего в дубово-грабовых лесах на Балканах: положить на пороге заговоренный дуршлаг. Доверчивый демон принимался считать в нем отверстия, но так как больше чем до двух караконджо считать не умеют, то при счете «три» попавший в ловушку демон пленялся внутрь вышеупомянутого дуршлага, бедняга!
Шедевром его коллекции была магическая формула по повышению плодовитости лабрадорской бабочки-колибри, последний экземпляр которой был застрелен британским коллекционером Льюисом сто лет назад в трех милях от Нассау.
