Миннезингер то и дело озадаченно поглядывал на молодых. Тем было явно не по себе. Феба прикрыла рот ладонью. По толпе побежали шепотки, приглушенные продолжением песни. Гостья рядом со мной, седая женщина в шелках, захихикала. Светловолосая девица напротив нее скривила губы в ухмылке:
– Сколько женихов уж посбегало от Фебы?
Старуха прокашлялась.
– Первому был не по душе ее норов. Второй прознал о третьем…
Я усмехнулась.
– Этот миннезингер. Кто он такой?
Старуха презрительно фыркнула.
– Людвиг Кюренбергерский, кто же еще. Вы, должно быть, из гостей жениха. – Она поправила брошь на горловине наряда и повернулась к собеседнице. – Ну хоть у первенца будет дворянская кровь.
Та рассмеялась. Я стиснула зубы и обратила все внимание к музыке. Следующая песня началась с надрывной ноты, заставившей меня тяжело вздохнуть еще до первых слов исполнителя. Я помнила эту мелодию по выступлениям бродячих артистов на рынке: так начиналась общеизвестная баллада о влюбленных, что знали друг друга с детства. Заметив взгляд Маттеуса, сидевшего за главным столом, я поняла, что он наверняка попросил ее исполнить с мыслями обо мне. В уголках глаз выступили жгучие слезы. Я уткнулась лицом в кубок и сделала большой глоток медового вина, чтобы скрыть свою скорбь. Жидкость согрела руки и горло, даря привкусы дорогих пряностей и веселья, ощутить которого я не могла.
К завершению песни мой кубок уже опустел, и служанка с кухни поспешила снова его наполнить. Пока я делала первые глотки, остальная прислуга начала выставлять на столы больше еды, чем мне когда-либо доводилось увидеть одновременно. С десяток видов колбас и горчичных подлив, жареных гусей, оленину, румяных запеченных перепелов и аж целого кабана. Я поневоле уставилась на клыки бедного создания. Вынесли даже тушку павлина с воткнутыми обратно переливчатыми голубыми перьями, колыхавшимися волшебным веером. Когда стали раздавать тарелки, голод взял верх над завистью, и вскоре я уже предавалась обжорству. После мясных блюд появились громадные вазы с фруктами. Ломтики груш, пропитанные пряным маринадом – мягкие, рассыпчатые и словно тающие во рту. Миндальный хлебный десерт, густой и липкий, будто восхитительно вкусный клей. Поглощая свою порцию и наверняка напоминая белку с набитыми щеками, я заметила, что за мной наблюдает Маттеус. И, устыдившись, поскорее все проглотила.
Когда разносили последнее блюдо, миннезингер поднялся и стал обходить столы, выслушивая пожелания. Едва я впилась зубами в ежевичный пирог, он кивнул, откашлялся и заговорил.
– Меня попросили спеть и свадебную, и похоронную. – Несколько мужчин за соседним столом принялись улюлюкать и хлопать себя по бедрам, пока сидевшие рядом женщины не воззрились на них с укором. После недавно подслушанного разговора о Фебе я поняла смысл этой шутки. – Что-нибудь праведное и что-нибудь злобное. Что-нибудь невинное и что-нибудь мудрое. – Миннезингер в притворном отчаянии всплеснул руками. – Непростая вы компания!
Седая женщина рядом со мной рассмеялась.
– Есть одна песня, над которой я сейчас тружусь, и в ней может оказаться все это разом, кроме разве что праведности. – Артист сморщил нос и посмотрел на Маттеуса. – Она сложена по новой сказке, никогда прежде не исполнявшейся. Жених не изволил раскрыть ее источник.
В толпе зашушукались. Маттеус за главным столом снова поймал мой взгляд, явно пытаясь что-то мне сказать. Заливаясь румянцем, я уткнулась лицом в свой бокал.
Миннезингер поднял лиру, ударил по ней пером, так что струны загудели, и вернулся на свое место в углу сада.
– Итак, баллада о беглой принцессе!
Я чуть не поперхнулась напитком. Речь была о
Когда гомон улегся, миннезингер снова коснулся струн и принялся наигрывать мелодию, одновременно причудливую и грустную. То в ней сквозила история любви, то тихо сыпался снег. Гости отложили недоеденное, дожевали последние куски и взялись за напитки. Я повторила за остальными, в замешательстве допивая свой второй кубок вина. Зачем Маттеус пересказал певцу мою историю? Я думала, та была ему противна.
Все притихли, и миннезингер начал первый куплет:
Когда он допел эти строки, в саду воцарилась тишина, нарушаемая только далекими громовыми раскатами. За стеной у берега плескались волны.
