Оказавшись в относительной безопасности своей хижины, я стала размышлять о голосе, который услышала в переулке. Съеденное яблоко матушки призвало демона, или то была ее богиня? Как бы мне хотелось, чтобы это оказалась богиня; но я почти ничего о ней не знала и не представляла, что думать. Я вытащила птицу-мать из кошелька, поставила на стол и принялась изучать фигурку в поисках любого намека на ее суть. Груди, крылья и когти у нее были такими странными. Я закрыла глаза и, клянусь, почти наверняка ощутила, что воздух вокруг нее сгущается от вероятности, словно она притягивает нечто из иного мира. Она выглядела могущественной, что бы собой ни представляла, но ее нагота, ее
Эта мысль одновременно и привлекала меня, и отвращала, что само по себе тревожило. Когда стало темнеть, я убрала фигурку обратно в кошелек, решив не говорить Маттеусу о золотых яблоках. Как мне рассказывать ему об исцелении, не упоминая голос, который я после этого услыхала? А рассказ о голосе его бы возмутил. Убеждения моего отца были ему намного ближе, нежели мне самой.
На следующее утро я позавтракала единственной имевшейся в доме едой: золотыми яблоками. Потрогала амулет матери-птицы в кошельке, снова пожалев, что не знаю, с каким богом или демоном он связан. Потом стала размышлять над предложением Маттеуса, надеясь, что он придет ко мне, раз накануне я не смогла добраться до его лавки. Но он не появился.
Довольно скоро мне захотелось чего-нибудь, кроме фруктов. Я решила выбраться в город и обменять свою последнюю куклу на припасы. А на обратном пути можно было зайти в портняжную. Я долго простояла рядом с сидящей Гютель, прежде чем снять ту с полки. Она с бесконечным презрением взглянула на меня единственным глазом.
– Не смотри так, – сказала я. – Выбора нет.
Я пригладила ей волосы из пряжи, расправила ленты, сняла две коричневые стеклянные бусины с нити, висевшей у окна. Срезала черную, что оставалась на прежнем месте, и села пришивать к лицу куклы новые глаза.
Пришлось провозиться с час и несколько раз уколоться, прежде чем меня все устроило.
Вскоре я уже шагала по городу с Гютель в сумке, завернутая в свое изодранное одеяло и одновременно очарованная и напуганная новыми подробностями мира вокруг меня. Я видела еще лучше, чем накануне. Рыночная площадь стала ярче, красивее и затейливее, так что я пробиралась по ней осторожно и молилась о том, чтобы меня не узнали, пока я продаю Гютель и покупаю сыр и колбасу.
На краю рынка собралась небольшая толпа, обступившая сыновей скорняка: сапожник и кузнец, сыновья кожевника, двоюродные братья мельника. До меня донеслись слова старшего из парней.
– В нее вселился суккуб, – говорил он. – Хаэльвайс упрашивала нас лечь с ней.
В груди у меня вспыхнули ошеломление и гнев.
– Лжец! – воскликнула я, не успев опомниться. – Ничего такого не было!..
Все повернулись ко мне.
– Это она! – крикнул сын кожевника, складывая знак, оберегающий от демонов. Мужчины широко расступились, оставляя меня в пустоте. Жест подхватили остальные, и он потек от руки к руке.
– Она проклянет нас! – завопил старший из сыновей скорняка.
Толпу окутал мрак; страх, подпитанный теми смертями, что вызвала лихорадка. И кожевника, и моей матушки. Я в ужасе стала высматривать лазейку, надеясь убежать.
Худощавая женщина с отчаянным взглядом, вдова кожевника, потребовала:
– Не выпускать!
Горожане надвинулись на меня. Один из них, яростно сведя брови, сделал шаг вперед и поднял булыжник.
– Лихорадка из-за нее! – рявкнул он, занося руку.
Люди закивали, обшаривая землю в поисках камней. Стало ясно, чем все закончится, если еще немного промедлить. Я бросилась вперед, оттолкнув с дороги вдову кожевника, и помчалась прочь с площади, насколько быстро мне позволяли ноги. Сзади неслись выкрики и все мыслимые проклятия и ругательства. Грохот тысячи шагов становился громче. Стучали двери, из которых выскакивали все новые люди, присоединяясь к погоне.
Я прилетела домой, задвинула засов и придвинула к входу стол, чтобы никто не смог пробиться внутрь. Заперла ставни, тяжело дыша и прислушиваясь к гулу неотвратимо подступающей толпы. А потом, пока я волокла матушкин топчан к задней двери, в переднюю заколотили, и сыновья скорняка стали громко требовать, чтобы я вышла и за все заплатила.
– Ты принесла заразу! – выкрикнул кто-то.
– Еретичка! – Детский голосок, тонкий и высокий.
–
