Невыносимо странно было слушать свою историю в чужом исполнении. Я больше не ела. Сидела, безвольно уронив руки на колени. Маттеус снова посмотрел на меня, и теперь мне открылся смысл его взглядов. Он понял, почему я рассказала ему такую историю. Понял и простил мне всю мою зависть и обиду. Он знал, как я люблю складывать сказки. И устроил это как подарок для меня.
На короткий миг мысли мои просветлели, будто клочок чистого неба показался в пасмурный день. Настроение поднялось. Потом все стало как прежде. Не все ли равно, что он обо мне думает, если рядом сидит она?
Вздохнув, я снова обратила внимание на миннезингера, который уже запел куплет о фее из кровавой розы. Окружающие позабыли про еду, увлеченные его словами. Женщины за моим столом. Мужчины за соседним, прежде хохотавшие над шуткой артиста. Все они ахнули, когда Златокосица устроила обручение принцессы с волко-князем. Все возликовали, когда девочка сбежала из замка.
Во мне боролись противоречивые чувства. Никто и никогда не стал бы слушать так меня, бедную девушку без дворянской крови в жилах. И тем не менее это моей сказке внимала собравшаяся знать, это развития моей истории все ждали затаив дыхание. Я украдкой покосилась на главный стол. Феба была в таком же восторге, что и остальные. Я втайне возликовала возможности увидеть, как она воспримет кошмарную концовку. И с огромным удовольствием дождалась мгновения, когда ночные птицы накинулись на принцессу, а пухлое лицо Фебы побелело от потрясения.
Однако радость моя была недолгой, поскольку она склонилась к Маттеусу и что-то зашептала ему на ухо. И что бы это ни было, тот как будто почувствовал раскаяние. Он склонил голову и ответил ей с извиняющимся лицом, словно почтительный муж, которым, вдруг осознала я, он скоро и станет. В чем бы она ни нуждалась, отныне он будет рядом с ней. Такой уж он человек. Через сколько лет притворства и видимости любви его чувства станут настоящими? Через год? Или два? Эти мысли меня обожгли.
Когда музыка стихла, моя соседка зашепталась с подругой о том, какой глупой была настоящая принцесса, сбежавшая от такой партии. Поскольку расторжение первого брака короля сделало ее незаконнорожденной, на кого-то лучше Ульриха Фредерике не стоило и рассчитывать.
Вторая женщина согласно закивала.
– Слухи об Ульрихе – досужая крестьянская болтовня. Однажды я видела его у собора, подающим милостыню. Он добрый христианин.
Миннезингер поклонился, и несколько человек вскинули кружки.
– Еще раз!
Но артист покачал головой и запел балладу в честь мужей, недавно павших в далекой-предалекой кровавой битве. Под струнный перезвон Маттеус принялся обходить гостей и благодарить их за присутствие. У моего стола он церемонно улыбнулся, стискивая мне руки. А потом наклонился и прошептал прямо на ухо:
– Завтра приходи ко мне в лавку.
Я быстро кивнула, взглянув ему в глаза, и Маттеус удалился к следующему столу.
Прежде чем он успел закончить обход, грозовые тучи над садом разверзлись. О дно моего пустого кубка застучали крупные капли.
– Платье! – вдруг воскликнула рядом со мной седая женщина, вставая и взирая на синее пятно у себя на юбке. Она натянула на голову плащ и поспешила прочь от скамьи. Я посмотрела на собственный новый наряд, размышляя, не стоит ли и мне искать укрытие. Безупречный повод покинуть это место.
Капли уже разбивались о столы с громкими шлепками. Остальные гости начали подниматься. Маттеус придержал Фебу, чтобы та перебралась через скамью. Я отвела взгляд, прежде чем он успел заметить, что я наблюдаю, и поспешила наружу.
– Прошу прощения, – пробормотала, ни к кому непосредственно не обращаясь, и поплелась домой по лужам и грязи.
Расходиться по швам – не в человеческой природе. Это куклам и нижним юбкам свойственно рваться. И все же в ту ночь после свадьбы словно некая жестокая швея выдернула все нити, которыми я была пошита. Лежа в чулане, я даже не представляла, как собирать себя заново. Стоило мне закрыть глаза, как перед мысленным взором появлялись Маттеус и Феба в саду. И то, как он помогал ей выбираться из-за стола, чтобы укрыться от ливня. Я пыталась думать о его обетах, обращенных будто бы ко мне, и о выбранных ради меня песнях, но не могла перестать видеть Маттеуса рядом с ней.
В поисках утешения я достала из кошелька фигурку матери-птицы и всмотрелась в ее причудливые изгибы. Стала вспоминать день, в который матушка подарила мне амулет. Как же уютно было опускать голову ей на грудь, слушать ее сказки и вдыхать чудесный аромат аниса, что всегда ее окружал. В эту ночь я переживала отсутствие матери так же остро, как и в день ее смерти. Венчание Маттеуса было бы намного легче вынести, если бы я могла, как прежде, утешиться в ее объятиях.
Я не засыпала почти до самого рассвета. И без конца грезила мрачными историями. То про жестокого новобрачного, то про волка в лесной чащобе.
