Миссис Таунсенд открыла книгу на своем столе, прочла несколько строк, а затем переложила ее в другую стопку. Потом она подняла глаза.
– Месье Ламбер? Если он сказал тебе это, то поступил крайне непрофессионально.
– Но это правда?
– Ты умная девочка, иначе не написала бы ничего, что стоило бы опубликовать, – сказала она. – Ты можешь считать себя вундеркиндом, но в мире никогда не бывает недостатка в вундеркиндах, и он всегда готов переключиться на следующего. Для твоих издателей, позволю себе быть с тобой откровенной, ты не более чем обезьяна, прикованная цепью к шарманке. Что ты собираешься делать, когда тебя перестанут печатать? Вернешься в свою деревню, чтобы снова пасти свиней? Выйдешь замуж, станешь женой крестьянина и родишь ему выводок детей, которых вы едва сможете прокормить? Скажи мне, ты этого хочешь? Если ты этого хочешь, я могу завтра же отправить тебя домой.
Я вскочила бы в первый же поезд, который отвез бы меня домой, но Фабьенна хотела, чтобы я оставалась здесь и мы могли бы и дальше писать книги.
– Ну же, скажи мне, ты хочешь, чтобы я отправила тебя обратно в твою деревню?
Я молча покачала головой.
– Твоя неблагодарность так же поражает, как и твое невежество. Хотя почему я удивляюсь? – сказала миссис Таунсенд. – А теперь вернемся к этому Жаку. Давай посмотрим, что он о себе рассказывает.
Я не протестовала, когда миссис Таунсенд вскрыла письмо Жака. Прежде всего мне следовало защитить письма Фабьенны. Ради нее я должна была пожертвовать Жаком. От этой мысли мне стало грустно. О чем-то похожем пелось в эстрадных песнях, которые мы слушали по радио: «
Миссис Таунсенд за несколько секунд пробежала глазами письмо и бросила его мне вместе с письмом Фабьенны, все еще надежно запечатанным.
– Слова томления и тоски, бесполезные и сентиментальные, – заключила миссис Таунсенд. – Я не вижу в письме Жака никаких достоинств. Он слабый человек.
И все же он любил меня, как никто другой в мире. Я заново сложила письмо и аккуратно расправила его.
– Ты должна немедленно прекратить переписку с ним, – сказала миссис Таунсенд. – Почему бы тебе не объяснить ему, что его письма больше не приветствуются и тебе нужно сосредоточиться на своем будущем? А еще лучше напиши его сестре и попроси, чтобы она сама ему это объяснила. Я не желаю больше видеть от него писем, ты понимаешь?
– Да, Касуми.
В тот вечер миссис Таунсенд сказала нам, что вместо того, чтобы слушать эстрадную музыку, мы должны включить настоящую музыку на граммофоне. Хелен была единственной, кто скорчил гримасу у миссис Таунсенд за спиной. Другие девочки, несмотря на свое разочарование, собрались в гостиной, и несколько из них сели на ковер у ног миссис Таунсенд, по очереди гладя собак.
Я нашла стул в углу. Я не знала, что думать об этой музыке – о концерте немецкого композитора, чьего имени я бы не вспомнила, если бы миссис Таунсенд решила меня проэкзаменовать. Концерт был довольно приятным, но долгим, как одна из тех прогулок, которые мы совершали по выходным. То, что миссис Таунсенд и девочки называли пейзажем, было лишь деревьями, цветами да редкими ручьями, и вполовину не такими красивыми, как у нас в Сен-Реми.
Я предполагала, что музыка, как и лондонские музеи и театры, была чем-то, что, как нам говорили, улучшит нашу жизнь. Но для начала нужно иметь жизнь, которую стоило бы улучшить. По меркам моих соучениц у меня еще не было никакой жизни. То, что легко давалось другим, не давалось мне. Возможно, мой почерк и хвалили в деревенской школе, но здесь, по сравнению с танцующей каллиграфией девочек, он казался жалкими каракулями. Некоторые девочки говорили по-французски со смешным акцентом, но все они читали и писали на моем родном языке лучше меня. По всему дому валялись заграничные журналы, но я смотрела только на картинки, и мой взгляд лишь скользил по напечатанным словам, даже если они были на французском или английском. Кое-кто из девочек, особенно Каталина, искренне хотели мне помочь, но большинство с улыбкой переглядывались всякий раз, когда я делала что-то не так. А это случалось почти каждый день. Я отличалась неэлегантностью и невежеством.
Фабьенна не переживала из-за того, что она не такая, как другие. А я – здесь, в Вудсвэе, – переживала.
По окончании концерта миссис Таунсенд разрешила нам развлекаться до конца вечера и покинула гостиную в сопровождении Аякса и Уиллоу. Кто-то включил радио. Я решила не оставаться. Мне хотелось побыть в своей комнате – это единственное, что мне все еще нравилось в моей здешней жизни.
Каталина последовала за мной наверх.
– У тебя сегодня грустный вид, – сказала она по-английски.
Она была самой верной подругой, какую я только могла найти: как мы и условились, она все время разговаривала со мной по-английски и подсказывала по-французски, только если я вообще не понимала смысла ее слов.