Мысль о том, чтобы побыть некоторое время в саду в уединении – неважно, с Микером или наедине с собой, – была заманчивой. В Сен-Реми мы с Фабьенной бо́льшую часть жизни проводили на открытом воздухе, вдали от людей. Я всегда думала, это потому, что мы глубоко презирали односельчан. Но где проходит грань между презрением и страхом? Люди, которые подходят слишком близко, всегда могут что-то с нами сделать. Когда-то верное чутье заставляло нас с Фабьенной держаться подальше от других, чтобы уберечься от опасностей, которых мы и сами не понимали, но в Вудсвэе я больше не могла позволить себе такой роскоши. Фабьенна была моей единственной броней против этого мира, но даже самая крепкая броня не может защитить издалека. Девочки в Вудсвэе, красивые и утонченные, были похожи на чудесные морские ракушки. На экскурсии в лондонском музее я узнала, что в древности ракушки разных форм и размеров использовали в качестве денег. Но я также помнила иллюстрацию из старой книги, которую месье Дево однажды показал нам с Фабьенной: ракушки использовали для пыток молодой женщины-математика, приговоренной к смертной казни за колдовство. Это был один из редких случаев, когда мы с Фабьенной не отвергли его предложение поделиться знаниями. Мы с трепетом разглядывали иллюстрацию, а потом обсуждали, что стало с этими ракушками после смерти молодой женщины.
Миссис Таунсенд была занята набором учениц на следующий учебный год и днем проводила бо́льшую часть времени, переписываясь с родителями потенциальных учениц и иногда принимая посетителей. Мои индивидуальные уроки с ней стали реже. Послеобеденное расписание девочек тоже стало более щадящим. В июне в Вудсвэе по традиции устраивали бал, на который приглашали мальчиков из соседней школы-интерната. Девочкам, с нетерпением предвкушавшим этот вечер, летние путешествия и то, что ожидало их дома, было о чем поговорить. Я мало что могла привнести, и даже самые любопытные перестали спрашивать меня, каково быть писательницей, публикующей книги. Я становилась никем, как и предупреждала миссис Таунсенд.
Возможно, мне следовало из-за этого переживать, но в основном я ощущала какую-то вялость. Вудсвэй утратил свою новизну. Жизнь с одной и той же группой девочек днем и ночью будто превратила их в стадо коз или стаю кур. В любой момент я могла перестать обращать внимание на их болтовню. Могла смотреть сквозь них, не различая лиц. Если бы они проголодались, то не побежали бы ко мне. Мне нечем было их накормить. Я бы предпочла общество своих кур.
Я ужасно скучала по Фабьенне и находила в себе силы сосредоточиться только для того, чтобы написать ей. Некоторое время я писала обо всем, что приходило мне в голову: о миссис Фишер и блюдах, которые она готовила, об однодневных поездках в Лондон, о наших прогулках по выходным, о журналистах и фотографах, которые писали миссис Таунсенд, прося разрешения посетить Вудсвэй. Я писала обо всех до единой девочках из школы. В своих письмах я никогда не признавалась, что скучаю по ней, но в последнем письме Жаку, в котором мне пришлось сообщить ему, что миссис Таунсенд запретила нам переписываться, я излила ему душу и сказала то, чего не осмеливалась сказать Фабьенне.
Фабьенна всегда отвечала быстро. «Ничего особо не изменилось» или «Здесь почти ничего не происходит» – так начиналось каждое ее письмо, и она перечисляла рождения и смерти в деревне, свадьбы и болезни. Время от времени она вставляла фразу, значение которой было понятно только ей и мне. «У нового почтмейстера, месье Лора, появилась постоянная гостья, женщина, которая выглядит старше него. Говорят, она его невеста и школьная учительница в Сивре. Они поженятся, как только закончится учебный год, а потом она переедет в Сен-Реми». В ответ я написала: «Интересно, поселится ли месье Лор в деревне навсегда, пока однажды не овдовеет, как предыдущий почтмейстер». В другом письме Фабьенна написала, что девочка постарше сказала, что темно-синяя заколка в виде стрекозы не подходит к ее волосам цвета сена. «Она просто завидует, – написала Фабьенна. – Но я сказала ей, что, если она хочет, я могу продать ей заколку за пятьсот франков. Она назвала меня сумасшедшей, а я только рассмеялась ей в лицо».
Меня согревала мысль о том, что Фабьенна носит эту заколку. (О чем она думала, когда прикалывала стрекозу к своим тонким волосам?) Однако меня совсем не обрадовало, что она готова обменять ее на деньги. (Впрочем, то, что она запросила заоблачную сумму, могло означать обратное.) С Фабьенной ни в чем нельзя было быть уверенной. Я бы не удивилась, если бы в следующем письме она сообщила, что спрятала заколку в куске колбасы и скормила ее собаке, поскольку недолюбливала ее хозяина.
Жак перестал отправлять мне письма отдельно, но Фабьенна, по его словам, великодушно вложила его письмо в свой конверт. Миссис Таунсенд не обратила внимания на объем писем от Фабьенны, хотя я задавалась вопросом, сколько времени пройдет, прежде чем она разгадает новую уловку Жака.