Его письма по-прежнему сбивали меня с толку. Он был Фабьенной, и в то же время не был. Я хорошо знала ее настроения, которые не отличались от погоды: в любую погоду я могла найти для себя удобное место. Но настроение Жака казалось более непостижимым. Он критиковал Фабьенну, как будто его раздражало, что она моя лучшая подруга. Он говорил о «нашем будущем», но я не знала, что он имеет в виду. Он жаловался на мое долгое отсутствие и горько сетовал на скучную жизнь в Сен-Реми. Он постоянно упоминал, что скопил достаточно денег, чтобы навестить меня в Англии. Я никогда не знала, как на это отвечать. Фабьенна писала за двоих, но тело у нее было одно. Сможет ли она сойти за мальчика, даже если миссис Таунсенд разрешит мне принять посетителя из Франции?
Примерно в это время я написала в своем дневнике маленький рассказ. На некоторое время я забросила дневник и подозревала, что на днях миссис Таунсенд попросит предъявить блокнот для ознакомления.
Я решила написать рассказ о садовнице. Это была слепая морщинистая старуха, похожая на ведьму, и соседи ее боялись. «Но я же не ведьма», – рассуждала она. Однако ее руки слышали все так же хорошо, как и уши. Она знала, что в теплые дни земля гудит, а в холодные – дрожит, издавая тихие вздохи. Здоровый корень мог спеть песню, a мертвый срывался на первой же ноте и уже не мог найти верный тон. Бутоны, лепестки, молодые листья – все это по-своему разговаривало, кричало, смеялось и стонало.
Раз в день жители деревни окружали лачугу старухи, выкрикивали ее имя и требовали уехать – они не хотели, чтобы среди них жила ведьма. Но что такого необыкновенного в слепой женщине, способной разбить сад, которого она не видит? «Люди странные, – думала старуха. – Если бы они захотели, то могли бы вытащить меня из моей лачуги, переломать мне руки и ребра, посадить в клетку и заморить голодом, или сбросить в колодец, или сжечь на костре. От беззащитной незрячей старухи легко избавиться». Но у жителей деревни не хватало смелости приблизиться к ней. Они только кричали и осыпали ее оскорблениями и угрозами. Неужели они не понимали, что их слова бесполезны? Даже ее цветы, привыкшие к этим крикам, не прерывали своих разговоров и спокойно спали, закрыв лепестки.
Однажды, когда миссис Таунсенд уехала по делам в Лондон, я нашла Микера в саду. Он подрезал розовые кусты и, когда я к нему подошла, кивнул, не прекращая работы.
Я села на землю, недалеко от куска брезента, на котором аккуратной горкой были сложены веточки от подрезанных роз, обстриженных до одинаковой длины. Я заметила это за Микером. Он тщательно все раскладывал, прежде чем приступить к работе. Его малярные кисти и ролики, садовые инструменты, молотки и гаечные ключи – все было разложено в особом порядке, который не менялся день ото дня.
– Здравствуйте, мистер Микер, – сказала я.
Если миссис Таунсенд спросит, почему я с ним заговорила, я смогу ответить, что практиковалась в английском и хотела поговорить с кем-нибудь, кто не знает французского.
– Здравствуйте, – отозвался Микер. – За мной кто-нибудь посылал?
«Значит, он все-таки разговаривает», – подумала я. Мне понравился его голос, не писклявый и не скрипучий. Он говорил медленно и четко.
– Нет, – ответила я. – Но я подумала, вдруг вам нужна какая-нибудь помощь.
– Помощь?
– Я из сельской местности, – сказала я. – Вы это знаете?
– Вы выросли на ферме, – кивнул он.
Значит, он, вероятно, слышал мою историю от горничных или даже от миссис Таунсенд.
– Я могу помочь вам в саду, – предложила я, сопроводив эти слова жестами на случай, если ему будет трудно понять мой английский. Миссис Таунсенд не одобрила бы подобной неотесанности. – Я выполняла такую работу дома.
– Спасибо, но я и сам справляюсь.
– Разве не было бы легче, если бы вам кто-то помогал? – спросила я.
Микер прервался и тщательно обдумал ответ, прежде чем сказать:
– Нет, мне не было бы легче.
– Но почему?
– Мне нравится работать одному, – сказал он. – Я человек-оркестр.
Я не поняла, что он имел в виду под словом «человек-оркестр». Мы помолчали. Он продолжил обрезку, протирая секатор старой тряпкой после каждых нескольких срезов.
– Давно вы здесь работаете? – поинтересовалась я.
Микер вытер секатор и положил его рядом с другими инструментами. Затем опустил стремянку на землю и пригласил меня сесть на один ее конец, а сам сел на другой.
– Я не могу работать и разговаривать одновременно, – пояснил он.
Я извинилась, что прерываю его работу, хотя вовсе об этом не сожалела.
– Я прилагался к дому, – сказал он. – Когда миссис Таунсенд арендовала это место, я остался.
– Значит, вы и раньше были здесь садовником?
– Да.
– А кто здесь жил?
– Миссис Браун.
Вероятно, это была вдова промышленника.
– Что с ней случилось?
– Она умерла.
– Как она умерла?
– Она была пожилой женщиной.
– Что произошло потом?
– Дом перешел к ее дочерям. Они поговаривали о том, чтобы его продать, а потом решили сдать в аренду школе.
Разговор грозил вот-вот закончиться. Если я не придумаю, что еще сказать, Микер вернется к работе. Он уже с тоской поглядывал на свой секатор.
– Вы всегда были садовником?