Книга Гусыни полностью

Вчера вечером я сказала Жаку, что он идиот, если думает, будто его любовь что-то значит. Я не дала ему возможности повторить его обычные слова о том, что он знает тебя и доверяет тебе и что вы двое уже спланировали грандиозное совместное будущее. Я указала ему, что ты так и не согласилась на его предложение навестить тебя в Англии. «Разве это тебе ничего не объясняет? – спросила я Жака. – Разве ты не видишь, что Аньес ты больше не нужен?»

«Что мне делать?» – спросил он меня.

Я посоветовала ему пойти в армию.

«Зачем?» – спросил он.

«Сен-Реми – не единственное место в мире, – сказала я. Если он не может найти здесь ни одной умной или интересной девушки на свой вкус, ему нужно уехать. – Не застревай в Сен-Реми, – предостерегла его я. – Здесь застревают только девушки».

«А как же Аньес? – спросил Жак. – Я обещал, что дождусь ее».

«Она не вернется, – сказала я и предложила: – Хочешь поспорить?»

Он сказал, что готов дать голову на отсечение: ты вернешься.

Боже, какой же он дурак.

Я сказала ему, чтобы он пошел на кладбище и начал копать себе могилу.

Фабьенна

Эти письма, которые я читала и перечитывала до самого сигнала к ужину, висели надо мной, как темные тучи. И Фабьенна, и Жак были мной недовольны. В своем письме я объяснила Фабьенне, что должна начать книгу сейчас, не дожидаясь возвращения домой, к ней, иначе мне никогда не разрешат уехать. Либо она отказывалась это понимать, либо у нее были свои причины для ярости.

Что имела в виду Фабьенна, написав, что девушки застревают в Сен-Реми? Давным-давно мы решили: в жизни имеет значение только то, что создаем мы вдвоем. Сен-Реми, в зависимости от настроения Фабьенны, мог быть скучным, или глупым, или в меру интересным. Мы не знали мира за пределами Сен-Реми, пока не начали ходить к месье Дево. И именно поэтому она отправила меня в Париж и Англию. Я уехала из дома и теперь знала, что мир, на который она хотела, чтобы я взглянула, похож на произведения искусства, которые миссис Таунсенд показывала нам в музеях и галереях: пейзажи с особым настроением; портреты мужчин и женщин в красивых шляпах и с украшениями; иногда обнаженные, а часто и скрюченные статуи, которые якобы изображают древнегреческих богов или библейских персонажей – обнаженные и скрюченные, как бы вы ни желали им иной судьбы. Но теперь этот мир утрачивал новизну. За несколько месяцев вдали от Сен-Реми я начала кое-что понимать: меня не особенно заботило, какое впереди будущее, лишь бы быть с Фабьенной.

Фабьенна скучала. Я тоже. Я не знала, скучно ли нам по одним и тем же причинам. Когда ей все надоедало, она придумывала для нас игры, и я знала, что она прибегает к этим выдумкам, поскольку не выносит скуки так же, как большинство людей в нашем мире. Я не боялась скуки, но опасалась, что, если скука одолеет Фабьенну, произойдет что-то колоссальное, что-то ужасное, что-то, способное изменить нас с ней навсегда. Я готова была делать все, о чем она просила, лишь бы ей было интересно жить.

И сейчас в ее письмах сквозило какое-то отчаяние. Я бы не удивилась, если бы на следующей неделе она написала, что Жак утонул или заболел и скоропостижно скончался. Но даст ли мне это повод вернуться в Сен-Реми?

Мне приелась навязанная роль девочки-писательницы в чужом для меня мире. Пришло время положить этой игре конец, и на сей раз мне предстояло действовать в одиночку.

На следующий день миссис Таунсенд послала за мной, когда я собиралась выйти в сад. Я хотела задать Микеру несколько вопросов: случалось ли девочкам покидать Вудсвэй по семейным обстоятельствам и как можно организовать поездку из Лондона в Париж.

– Думаю, тебе пора научиться кое-чему новому, – сообщила миссис Таунсенд, указывая на пишущую машинку на своем столе. – Я заказала для тебя французскую машинку. Она подержанная, но в хорошем состоянии.