Мы с Фабьенной хотели стать выдающимися фантазерками. Мир часто был неудобен или равнодушен к нам, и именно наша изобретательность делала неудобство или равнодушие интересным: мы бегали, и жгучая крапива оставляла на наших ногах кровавые следы, но мы притворялись, будто это царапины от ногтей девочек, жаждущих нашего внимания; мы переходили реку вброд, и к нашим ногам присасывались пиявки, приставучие маленькие создания, которые для нас были такими же, как большинство мужчин, которые лишь притворяются, что у них есть хребет. Ягоды, наполнявшие наши голодные желудки, порой могли оказаться ядовитыми. Однажды, когда нам было по семь лет, мы объелись какими-то темно-красными плодами и решили, что к концу дня умрем – эта перспектива не только не напугала нас, но и привела в восторг, и мы отправились на кладбище искать свободное место между надгробиями и после долгих поисков облюбовали участок земли, где нас вместе похоронят. Но мы выжили. Мы всегда выживали, потому что вместо нас умирали другие: мать и сестра Фабьенны, мой брат, маленький мальчик, которому мы однажды подставили подножку в переулке и который скончался на следующий день от какой-то болезни; свиньи, коровы, козы, куры и кролики, только что вылупившиеся птенцы, выпавшие из гнезда, кузнечики после заморозков, жена месье Дево, чья смерть заставила его обезуметь от желания к Фабьенне, сам месье Дево, который, несомненно, тоже умрет намного раньше нас. Вопреки тому, чему нас учили в школе, тяжелая жизнь не сделала нас добродетельными; самая тяжелая жизнь была самой скучной и беспросветной. Как еще мы могли бы преодолеть эту скуку, если бы не уходили в собственные фантазии, которые по мере того, как мы становились старше, делались все более изощренными, волнующими и, самое главное, близкими к правде? Что плохого в грязной жиже под ногами, если можно наделить ее способностью выслеживать невидимых существ, блуждающих в темноте? Что такое холодное надгробие, как не дверь, ведущая в нашу собственную тайную теплую комнату? Мы не были лгуньями, мы создавали собственную правду, настолько причудливую, насколько нам требовалось, и настолько фантастическую, насколько диктовало наше настроение. Выдуманные на пустом месте, как и наши книги, наши игры изгнали месье Дево, когда он стал для нас помехой, отправили меня в этот английский пансион и сделали Микера моим единственным настоящим другом в чужой стране. Наши выдумки становились нашими союзниками. Как еще мы могли бы вырасти, если бы не они – невидимые, безымянные, терпеливые, всегда поддерживающие нас?
Многие ли в мире, спросив свою совесть, сумеют с непоколебимой уверенностью сказать, что никогда в жизни никого не предавали, – десять человек, пять, вообще никто? А если так, то почему мы придаем такое значение предательству? Так много фильмов и книг, так много распавшихся браков и разорванных дружеских отношений. Ножи, которые мы вонзаем друг другу в спины, – возможно, они обладают собственной волей. Путешествуют, находя где-то руку, а где-то – спину. Мы не можем винить руки так же, как не можем сочувствовать спинам. И те и другие нужны для развлечения ножей. В мире никогда не бывает недостатка в ножах.
Есть разные способы рассказать, что случилось с Микером. Можно считать, что он предал меня, доложив миссис Таунсенд о моем намерении сбежать. А можно решить, что я предала его, лишив того, что было для него важнее всего: средств к существованию и одиночества.
На следующий день, после утренних уроков, миссис Таунсенд объявила, что Микер уехал и через несколько дней его заменит другой работник. Никаких причин она не назвала. Я уставилась на нее, и она улыбнулась в ответ:
– У тебя есть вопросы, Аньес?
Мне пришлось сесть на свои руки, чтобы не запустить в нее чернильницей. Девочки повернулись ко мне, ожидая, что я скажу. В Вудсвэе не было секретов. Мы были прозрачными существами с просвечивающими телами, похожими на крошечных креветок в весеннем ручье. Нас легко было раздавить двумя пальцами – девочки этого не знали, но я знала. Маргарета, самая прозрачная из всех, смотрела на меня с сочувствием, недоумением и огорчением. Каталина слегка покачала головой, давая понять, чтобы я не дерзила. Если я устрою сцену, всем будет за меня стыдно. Но разве недостаточно стыдно находиться в этом странном месте, проводя свои дни так, словно все, что мы делаем, – это лишь постановка для невидимого фотографа? Я обвела взглядом изящных девочек, и мне снова захотелось потянуться к чернильнице. Вместо того чтобы швырнуть ею в миссис Таунсенд, я могла бы пройтись с чернильницей по классу, поливая каждую – так, чтобы чернила стекали по волосам на лица и шеи.
– Аньес, у тебя такой вид, будто ты хочешь что-то сказать, – обратилась ко мне миссис Таунсенд.
Я продолжала представлять себе облитых чернилами девочек.
– Мы ждем, – сказала миссис Таунсенд.
– Касуми, я собиралась спросить, есть ли у вас адрес Микера.