В классе стало так тихо, что я поняла: девочки затаили дыхание. Вероятно, все они уже знали о моей постыдной связи с Микером и о том, что я даже собиралась выйти за него замуж. Я не надеялась, что Каталина удержит в секрете такой грандиозный скандал.
– Зачем тебе его адрес? – спросила миссис Таунсенд и, не дав мне времени ответить, добавила: – Мы с тобой можем обсудить это позже.
– Я просто хотела узнать, не затруднит ли вас дать мне его адрес, – настаивала я с коварством, которым могла бы гордиться Фабьенна. – Я собираюсь ему написать. Он будет в моей книге, понимаете?
Об отношении девочек и миссис Таунсенд к моим словам можно было судить по медленному сжиманию и разжиманию их рук, легкому расширению зрачков и неподвижности спин.
– Мы не станем тратить время на обсуждение твоих личных дел, – сказала миссис Таунсенд и велела всем готовиться к обеду.
Я встала вместе с другими, но девочки обтекали меня, как будто я была веткой, упавшей в ручей. Никто не спешил, но все же им удалось, проходя мимо, преградить мне путь, так, что из класса я должна была выйти последней. Миссис Таунсенд приказала мне остаться.
– Твое поведение было недопустимым, – произнесла она. – Думаю, ты должна объясниться.
Я могла бы, как и раньше, мысленно подбирать слова, прежде чем заговорить, но мне надоело искать подходящие выражения.
– Вы ужасно поступили с Микером, – сказала я.
– Не понимаю. Микер работал в школе, и его пришлось уволить.
– Почему?
– Он поощрял нездоровую привязанность одной из моих учениц. Это непрофессионально, безответственно и безнравственно.
Я спрашивала себя, как много Микер рассказал миссис Таунсенд о моем плане побега. О Микер, как вы могли быть настолько глупы, чтобы попасть в западню ответственности и нравственности?
– Он меня ничем не поощрял, – сказала я.
– Он оказывал на тебя дурное влияние, – возразила миссис Таунсенд. – Он допустил, чтобы ты обсуждала с ним план побега из школы, и это само по себе говорит о том, что ему нельзя работать в школе.
– Он отказался помогать мне, – сказала я.
– Отказался или нет, не имеет значения. Решение было принято ради благополучия моих учениц.
– Нет, вы уволили его из ревности. Вы избавились от него, потому что он мой друг. Вам невыносимо, что у меня есть друг. Вы хотите, чтобы я принадлежала только вам! – выпалила я.
Истинная слепая ярость подобна истинной слепой отваге: если вы когда-нибудь видели белку, запертую в клетке, или птицу, случайно залетевшую в комнату, вы это поймете. Не важно, что беличьи коготки не могут распахнуть клетку, а оконное стекло не поддается ударам птицы. Некоторых – животных и детей – отчаяние и обреченность побуждают к действию.
– Он не стал помогать мне, – сказала я. – И я его не виню. Он подчиняется правилам. Но вы, вы не можете избавиться от меня, поэтому наказываете меня, избавляясь от него. Вы…
Я и моргнуть не успела, как миссис Таунсенд подскочила ко мне и так сильно сжала мои плечи, что я не смогла закончить фразу.
– Я – кто? – спросила она. – Скажи это.
Я и не знала, что миссис Таунсенд может шипеть, как крестьянка.
– Вы… злой… человек, – произнесла я на своем лучшем английском.
Миссис Таунсенд, по-прежнему в упор глядя на меня, еще крепче сжала мои плечи маленькими пухлыми руками, сильными, как стальные тиски. Я охнула, но больше от потрясения, чем от боли. Мы с Фабьенной приучили себя терпеть любую боль.
– Послушай, – снова зашипела миссис Таунсенд. – Не смей испытывать мое терпение подобным образом.
Она резко встряхнула меня. Сквозь блузку я чувствовала ее ногти, но меня больше напугало ее лицо, которое, оказавшись так близко, совсем не походило на человеческое. Я выросла в сельской местности и всегда знала, что даже самая добродушная корова может без всякой причины рассвирепеть, а смирный пес – взбеситься.
– Если не научишься мне подчиняться, то останешься ни с чем и станешь никем, – проговорила она. – Ты понимаешь?
Я промолчала. Она встряхнула меня еще раз.
– Ты понимаешь?
– Я хочу домой, – выдавила я.
– Это невозможно. Позволь напомнить тебе, что по договоренности между мной и твоими родителями ты будешь учиться под моим руководством целый год.
– Я хочу домой, – повторила я.
– Молчать! – приказала миссис Таунсенд.
– Тогда я скажу журналистам, что не писала ни одной из своих книг. Что их написал почтмейстер из моей деревни. Я скажу журналистам, что ненавижу свою жизнь в этой школе, но вы заставили меня писать книгу под названием «Аньес в раю». И скажу, что вы пишете ее за меня.
Миссис Таунсенд долго таращилась на меня, прежде чем отпустить. Она вернулась на свое место и привела в порядок тетради и листки после утреннего урока. Когда она снова подняла на меня взгляд, ее лицо было гладким, как фарфоровая тарелка.
– Не думаю, что ты чего-то добьешься, если солжешь прессе.
– Это не ложь. Я буду говорить правду.