Еще, когда у тебя нет мозга и нервов, то твоя память уже не глубокий лоскутный поток, не обрывистый хоровод цельных и многогранных образов, а нечто двумерное, четкое и послушное, как просмотр галереи картинок, одной за другой, щелк, воспоминание, щелк, где же оно, а, вот, слева по линии времени, тысяча сто семнадцатое, исчисляя назад. Зато вся память абсолютна, ты внезапно вспоминаешь всю свою жизнь, включая те самые ранние годы, которые не сохраняются в осознанной памяти — но все равно не исчезают, и теперь, когда они не разложены на составляющие в глубинах мозга, а отсортированы по картинам в бесконечной стопке твоей жизни, ты можешь вернуться к любой из них и вспомнить, а вернее, узнать, каково было тогда. Или тогда. Или тогда.
Стальной шел как шел, размеренно переставляя ноги, а гремлины внутри него как обычно спали. Яркий день был им не по душе, и, если ситуация не требовала иного, они выходили охотиться и вести светскую жизнь строго по ночам.
Винсент напряженно думал и искал выходы из безвыходной ситуации, его мантия подергивалась какими-то замысловатыми тенями, словно на серых полах рисовался один план спасения за другим, но каждый из безумных помыслов вскоре стирала раздраженная резкая рябь. Выхода не было.
Анна впилась пальцами в обитый железом бортик, потому что иначе руки сжимались в кулаки и это мешало думать. А мысли были о том, что друзья могут дать человеку, которому осталось быть на свете ну, например, один день. Истерично-фальшивый праздник, все тебе, все ради тебя? Кто сможет смеяться и радоваться, зная, что скоро верный товарищ умрет? Даже если это нужно для того, чтобы отвлечь его от тяжких дум.
Вести себя как ни в чем не бывало, затеять длинный душевный разговор? Но это те же самые попытки отвлечься от правды, от нее невозможно отвернуться и спрятаться, она всегда будет стоять у тебя перед глазами и строго смотреть.
Проявить ласку и любовь? Конечно да, но не сидеть же, обнявшись, десять часов подряд. Прекрасные чувства не могут длиться, повседневность погребет их под кучей рутинных событий и дел.
Хотя бы просто позволить ему спокойно побыть наедине с самим собой? Но как быть с их задачей, походом к девятому Холму, со всей архи-важностью и срочность этого похода. Холмы трещат по швам, низверги рвутся на свободу, а теперь, оказывается, тысячелетние пленники общаются между собой и заключают союзы. Во что превратится мир, если они сумеют выбраться?.. Лисы не могут ради Кела остановиться и провести день в глухом лесу, как не могут и отпустить его куда глаза глядят, попрощавшись заранее — это и бесчеловечно, и против мудрости Матери, которая недвусмысленно дала понять, что друзья должны быть вместе с гибнущим до конца.
Так что же делать? Попытаться вернуть ему долг? Те улыбки и заразительную веру в себя, те искры смеха, которые носились над ночными кострами лисьих привалов, когда он смешил всех шутками и историями? Было бы здорово, но Анна плохо умела шутить, смешить и рассказывать были да небылицы. Сложно стать душой компании, коли ты никогда ею не был.
Черноволосая не видела ни одного настоящего, правильного выбора. Получается, и здесь они подведут Кела, не могут ни спасти его, ни даже как следует провести с ним последние часы!
Мысли Ричарда, еще более взбудораженные, метались меж двух огней: то обращались к спокойной фигуре светловолосого смертника, и бились в безвыходную стену в поисках хоть какого-нибудь пути; то возвращались к сгорбленной и потерянной Алейне, и рейнджер все не мог забыть ее лицо: встрепанные волосы, потемневшие зеленые глаза и жалобно поджатые уголки обычно смешливого рта. Ее губы трепетали, руки жались друг к другу, а кончики ушей стали совсем алые, когда девчонка сказала: «Ты был мой охотник», глядя ему в глаза. Такой недавний и такой недолгий разговор казался ему таким старым, и засевшим так глубоко внутри. Как странно понимать, что несколько сказанных фраз навсегда ломают одну судьбу и воздвигают другую.
Всего час назад Алейна встрепенулась, увидев замелькавшие по левой стороне дороги ярко-красные ягоды.
— Сахра! — тонкая шейка, немногим толще ее же косы, изогнулась, в рыжих завитках на затылке заиграло солнце.
Ричард послушно притормозил лошадей. Все знали: если юная травница приметила полезное, нужно остановиться и дать ей время, пусть соберет ценную травку или редкий корешок. Из них Алейна сотворит мази и отвары, от которых в нужный момент окажется премного пользы.
Груз вины давил на рейнджера, и когда стройная девчонка соскочила вниз, подоткнула подол платья, из-под которого торчали штаны, и навесила на пояс свои травничьи сумы, он двинулся вперед, раздвигая для нее густые, колючие кусты со сладкой алой ягодой. Остальные с пониманием промолчали им в спины.
— Алейна, — сказал он, когда броневагон скрылся за зеленью густых сахровых зарослей и колоннами сосновых стволов. Рыжая, пригибаясь, скользила под колючими ветками, двигалась вперед, уходя от своих, чтобы они не услышали того, что они с Ричардом собираются высказать друг другу.
