Хилеон и еще два магистра нокса, сильнейших магов распада и пустоты на всем Севере, шагнули туда сквозь пространство. Дальнейшее не поддавалось описанию, говорят, что на Холме сплелась бесцветность ничто и ярость света, Нокс и Аурис, две противоположных мировых стихии соединились, а соединившись, привели к сильнейшим разрывам реальности. В обычном случае это просто уничтожило бы весь Холм, несколько десятков километров вокруг, и всех находящихся поблизости живых существ. Но Хилеон направил силу стихий так, что все разрывы пространства сошлись в Фариалле, ее тело разорвало на тысячи кусков. А когда ошметки и обрывки ее тела, каждый размером с дом или с небольшой холм, низверглись в разверстый провал, недавно бывший холмом, Светоносный сказал магам распада отступить. И обрушил на останки многоножки свой разящий, а вернее, испепеляющий свет.
Когда пламя угасло и съежилось вокруг горы намертво спекшегося пепла, Хилеон вышел оттуда серый, блеклый и бессильный, как тень. Не объясняясь с королями, он сгинул куда-то в свои тайные чертоги. И вот, видимо, до сих пор не вернулся.
Говорят, что второй консул Руниверситета, архи-магистр Аврелий Грецин, покидая координационный совет, высказался резко, в сердцах: «Отступник вернул свои силы за два месяца. Он явно в сговоре с Богиней. Дальше будет хуже». Официального подтверждения или опровержения этих слов Руниверситетом дано не было, но Лисы знали, кто такой Аврелий Грецин, и почему он так говорит про Хилеона. Они были в тот жаркий полдень на сорок третьем Холме…
— Тогда давайте спросим, как мы можем его спасти.
Мысли Анны вернулись к молитве о судьбе Кела.
— Ну… да, — ответил Винсент.
Все обдумали этот в общем-то очевидный вариант и признали его самым верным.
— Упор именно на то, что в наших силах, — уточнил маг. — Что нам делать вот прямо сейчас, чтобы вернуть его?
Алейна кивнула и сосредоточилась. Анна с Винсентом тихонько отодвинулись, чтобы дать ей больше свободного пространства, не стеснять своей тенью в яркий солнечный день. Минуту наверху была тишина.
—
Молчание воцарилось над броневагоном. Скрипели колеса, деревом и железом отдавалось на ухабах все тело лисьей крепости, негромко звенели цепи, позвякивал колокольчик, молчали люди.
Черноволосая видела, как Алейна резко побледнела. Закрытые глаза дрогнули и зажмурились, ладони вскинулись и укрыли низко опущенное лицо. На сердце у Анны стало паршиво, как давно уже не было. Даже сегодня ночью, когда он лежал, лицом вниз, в грязи.
— Низверг скоро придет снова, — сказала Алейна, поднимая голову и опуская руки. Она с трудом смотрела друзьям в глаза. — Хальда сказала… лучшее, что мы можем… мы должны… быть с ним до самого конца. Не оставлять его.
— Так как его спасти?..
— Никак. Нам не справиться с низвергом. Мы ничего не можем сделать.
Все уставились на Кела, который молча сидел, глядя в сторону, и лишь тихонько вздохнул, услышав ее слова.
Броневагон окутало мрачное раздумье, и хотя он продолжал катиться по дороге вперед и вперед, ощущение было, что Лисы заехали в тупик. Каждый мрачнел по-своему: Алейна уставилась в одну точку, разбитая и отчаявшаяся; Кел смотрел вперед отрешенно, утонув взглядом в извивах дороги.
По Дмитриусу сложно было сказать, мрачнее обычного он или нет. Иногда он вообще выпадал из реальности, потому что когда ты весь день, всю неделю и весь месяц безвылазно в железном гробу, не чувствуешь ни рук, ни ног, ни голода с жаждой, ни холода, ни тепла, вообще ничего, кроме узкого кольца вокруг бледным, черно-белым зрением и широкой сферы невероятно острым слухом, избыточно чувствительным к любой вибрации, ты поневоле регулярно отключаешься от внешнего, впадая в тишину. Более того, когда у тебя нет гормонов, исчезает половина эмоций, а вторая половина становятся псевдо-эмоциями, фантомами разума, у тебя становится все наоборот, не как у живого. Живой сначала чувствует, а потом осмысляет. Ты сначала осмысляешь, и вспоминаешь или задумчиво решаешь, что должен по этому поводу чувствовать. А затем это чувство, вернее, воспоминание о нем, проявляется внутри. Забавно и жутко.
