Или, по крайней мере, теперь я верю, что эти странные машины и оружие существовали только в моем сегодняшнем сне, такие же вымышленные, как Сцилла и говорящие мертвецы. Возможно, однако, что они действительно там были, что я видел их и проигнорировал, отказываясь признать их тем, чем они были; но моя память сохранила их и теперь напоминает, мучая меня за пренебрежение. Что бы мы нашли, если бы стали рыть в поисках сокровищ вблизи зданий, таких, как этот беспорядочно построенный дом Инклито?
Сегодня вечером, когда мы рассказывали истории за обеденным столом, я обнаружил, к своему крайнему изумлению и ее ужасу, что могу войти в историю Фавы, увидеть все, что она описала и даже больше, и изменить ход рассказа. (Я должен не забыть описать все это здесь.) Если в рассказах есть больше, чем я когда-либо считал, то не может ли быть больше и в снах? Я не скажу, что здесь в развалинах есть сокровища, потому что они мне приснились. Во всех этих предположениях кроется безумие. Но разве они не могут быть там, как мой меч был спрятан в стене? (Или как серебряная чаша, которая, должно быть, была спрятана где-то в разрушенном доме Соседей около Гаона.) И разве я не могу найти их благодаря своему сну?
На какое-то время у меня появилась компания, о которой я мечтал. Горничная, полностью одетая, со взъерошенными волосами и неописуемым выражением лица женщины, удовлетворенной любовью, появилась в дверях, чтобы спросить, не хочу ли я чего-нибудь поесть. Не отвечая на ее вопрос, я спросил, почему она не спит в такой поздний час.
Она сказала, что ей нужно встать очень рано, чтобы помочь кухарке испечь хлеб; тогда мы сможем позавтракать свежеиспеченным хлебом, на чем мать моего хозяина настаивает всякий раз, когда в доме гости.
Я заметил, что в таком случае она не может много спать, и спросил, где она спит. Вопрос попал в цель. Она покраснела, ее щеки (даже более полные, чем у Моры) вспыхнули так ярко, что я не мог не заметить этого даже при свете свечи, и сказала, что она спит на кухне:
— Сейчас я иду прямо туда.
Я воздержался от вопроса, откуда.
— Так что я могу запросто принести вам что-нибудь, мастер Инканто, если вам что-нибудь надо, сэр.
Я сказал ей, что нет, и она убежала. Другая горничная стройнее и привлекательнее.
Я снова попытался заснуть, но это совершенно бесполезно. Кошмарная река ждет в моем сознании, готовая наброситься на меня, как только мои глаза закроются — ее мертвые люди выкрикивают мертвые приветствия, ее мертвые дети взывают ко мне о помощи. Я не имею в виду, что она мне снова приснилась — я не спал. Но она наполняла мои мысли самым неприятным образом.
Когда я снова сел, не прошло и полминуты, как вошла горничная с подносом. На этот раз мне удалось поговорить с ней немного дольше, хотя она казалась еще более испуганной, чем прежде. Ее зовут Онорифика, она четвертый ребенок из семи, и ее отец владеет маленькой, бедной фермой неподалеку. Он купил у Инклито трех телок (Онорифика говорит, что очень хороших) и платит за них трехлетним трудом своей дочери.
— Все не так плохо, как вы думаете, сэр. Я получаю много еды, одежду и иногда подарки. — Она показала мне серебряное кольцо и браслет, который считает золотым. На самом деле это латунь, насколько я могу судить, и, вероятно, он был сделан в Гаоне, где можно увидеть тысячу таких же в любой рыночный день.
— А вздремну я после завтрака, сэр. Мы с кухаркой обе это сделаем.
Я спросил ее об остальных. Десина, кухарка, является постоянной прислугой — ей платят продуктами питания, которые она обменивает на любые другие вещи, которые ей могут понадобиться. Кучеру и другим рабочим платят точно так же, и все они раз в месяц ездят на повозке в Бланко, чтобы выторговать все, что им нужно.
Торда, другая горничная, дальняя родственница Инклито.
— Кузина? — предложил я.
— Ей понравится, что вы так думаете, сэр. Сын брата мадам был женат на ее матери. Я думаю, что так оно и есть. Только его убили на войне, а она вышла замуж за кого-то другого, и после этого она, — Онорифика имела в виду Торду, — родилась. Какая-то история вроде этой, сэр. Во всяком случае, она пришла сюда в лохмотьях, так говорит кухарка, ожидая, что с ней будут обращаться как с Морой. Только они всегда ссорились. Вот как это было, когда я пришла, и мне нужно идти.
На подносе, который она мне принесла, стояли чашка с блюдцем, маленький чайник с очень хорошим чаем, сахар — белее, чем я привык в Гаоне, — пол-лимона и вишневые пирожки для четверых или пятерых. Я выпью чай, но пирожки намерен оставить Ореву. Свежий хлеб на завтрак предполагает основательную еду.
Я гляжу на то, что написал час назад, и вижу свои размышления о мотивах Соседа, который нанял меня, чтобы очистить его канализацию. Давай попробуем другой вопрос, значительно более глубокий и трудный.
