Во-вторых, он хотел, чтобы я увидел (а также понюхал и потрогал) эти тела. Он мог бы освободить меня многими способами, а также сделать меня предводителем моих товарищей по несчастью. Но я не могу придумать другого способа, хотя бы наполовину столь же эффективного. Ужас перед инхуми, который я испытывал, отплывая от Ящерицы, притупился, когда я жил с Крайтом на баркасе. Если Сосед хотел вновь пробудить его и усилить, насколько это было возможно, он выбрал наиболее эффективный способ.
Однако я считаю, что его истинной целью было дать мне реалистичное понимание того, с чем мы столкнулись.
Прежде чем двигаться дальше, я должен вернуться к тому времени, когда Мора оставила меня. Я ничего об этом не писал.
Когда я получил эти письма, мне пришло в голову, что если я поеду сюда с Морой и Фавой, то будет полезно узнать, когда кончается их палестра. Я спросил дорогу, подошел к ней и нашел кучера, который уже ждал их. Я написал Инклито записку, в которой поблагодарил за приглашение и сказал, что не могу приехать сегодня, но надеюсь приехать завтра, и попросил передать кучеру, чтобы он разрешил мне ехать с Морой и ее подругой.
Владелец канцелярской лавки пригласил меня разделить с ним ужин; это была простая еда из хлеба и супа, и я удивил и порадовал его и его жену, съев немного того и другого и развлекая их рассказами о моем путешествии в Вайрон с Хряком и Гончей. Перед ужином (как я должен был сказать в самом начале) они просили меня призвать богов. Я благословил нашу трапезу от имени Внешнего, сделав знак сложения так же торжественно, как делал в детстве, и несколько минут после этого говорил о нем. Мне кажется, что здесь, на Синей, ощущается настоящий голод по богам; но без их непосредственного присутствия он не находит себе выхода.
Вернулась Онорифика, вспотевшая от выпекания хлеба, но с более аккуратной прической. Когда она в прошлый раз принесла мой поднос, то выглядела испуганной, ее глаза метались по комнате; тогда я подумал, что она боится Орева, и заверил ее, что он улетел. На этот раз она казалась более решительной; я усадил ее и предложил ей один из ее собственных пирожков.
— Если бы повариха была на моем месте, она бы умерла, сэр. — Она осторожно села, взяла пирожок обеими руками и принялась грызть его, как жирная белка.
Я промолчал.
— Она боится вас, сэр. Клянется, что не выйдет из кухни, пока вы здесь.
Конечно, я сказал, что у нее нет на это причин, хотя и спросил себя, насколько это было правдой; казалось едва ли возможным, что повариха была тем шпионом, который, как считал Инклито, скрывается в доме.
— В городе вас тоже боятся, сэр. Ужасно боятся — вот что я слышала.
Я спросил, была ли она там, и, когда она ответила, что нет, поинтересовался, как она узнала.
— Кучер говорит, сэр. — Она сделала паузу, обеспокоенная (как мне кажется) тем, что может втянуть своего информатора в неприятности. — Он должен возвращаться сразу после того, как высаживает Мору и Фаву утром, сэр. Он так и делает.
— Но днем у него есть время, чтобы... — слово «посплетничать» явно не годилось, — поговорить там с людьми, предполагая, что он приезжает немного раньше.
— Совершенно верно, сэр.
— Онорифика, пока я ехал сюда, Мора и Фава сказали мне, что учителя весь день расспрашивали их обо мне.
Она прожевала и проглотила:
— Думаю, что да, сэр.
— Они также сказали, что назвали меня добропорядочным человеком, и сказали всем, что я совершенно безвреден. Последнее совершенно верно, и мне хотелось бы думать, что и первое тоже, хотя я знаю себя.
— И это все, что они сказали, сэр?
Я отрицательно покачал головой:
— Они говорили довольно много, особенно Фава. Но это все, о чем они рассказали своим учителям.
— Мора не стала бы лгать вам, сэр.
— Я очень рад это слышать. — Я бы еще больше обрадовался, если бы в это поверил.
— Но эта Фава! Не доверяйте ей, сэр.
Я пообещал, что не буду.
