Неясная спальня — это темное стекло, через которое я осознанно вижу этот пейзаж… И пейзаж этот я уже давно знаю, и уже давно с этой не знакомой мне женщиной я скитаюсь в другой реальности, через ее нереальность. Я чувствую внутри, что уже много веков знаю эти деревья, и эти цветы, и эти никуда не ведущие пути, и это мое существо, которое там блуждает, древнее и очевидное моему взгляду, который облекается в полумрак знанием о том, что я нахожусь в этой спальне…
Время от времени в лесу, где я вижу и чувствую себя нездешним, медленный ветер развеивает дым, и этот дым — отчетливый и темный образ неясной мебели и гардин и их ночного оцепенения, открывающийся из спальни, в которой я сейчас нахожусь. Потом этот ветер минует, и вновь остается один лишь пейзаж того, другого мира…
В другие разы эта узкая комната — лишь туманный пепел на горизонте этой разнообразной земли… И бывают мгновения, когда земля, по которой мы ступаем, является этой зримой спальней…
Я вижу грезы и теряюсь, раздваиваясь между собой и этой женщиной… Сильная усталость — это черный огонь, пожирающий меня… Пассивная сильная тревога — это ложная жизнь, меня подавляющая…
О тусклое счастье!.. Вечное пребывание на развилках дорог!.. Я грежу, и позади моего внимания кто-то грезит со мной… И, быть может, я — всего лишь сон этого Кого-то, которого не существует…
Там, снаружи, рассвет так далек! А лес так близок здесь, перед другими моими глазами!
И я, который, находясь вдали от этого пейзажа, почти его забываю, тоскую по нему, когда его вижу, плачу и рвусь к нему, когда по нему прохожу…
Деревья! Цветы! Ветвистые прятки дорог!..
Иногда мы прогуливались, держась за руки, под кедрами и багряниками, и никто из нас не думал о жизни. Наша плоть была для нас смутным ароматом, а наша жизнь — эхом журчащего источника. Мы брали друг друга за руки, и наши взгляды спрашивали, что значит быть чувственным и хотеть осуществить во плоти иллюзию любви…
В нашем саду были цветы самой разной красоты… — розы со свернутыми очертаниями, ирисы желтеющей белизны, маки, которые были бы сокрыты, если бы их присутствие не выдавал их красный окрас, немного фиалок на взъерошенном краю клумб, маленькие незабудки, лишенные аромата камелии… И, застыв на высоких стеблях, отдельные подсолнухи, словно глаза, пристально смотрели на нас.
Мы соприкасались душой, которая была полностью видна сквозь свежесть мхов, и, проходя среди пальм, проникались ясным осознанием других земель… И нас охватывал плач при воспоминании, потому что даже здесь, будучи счастливыми, мы не были счастливы…
Наши ноги спотыкались о мертвые щупальца корней дубов, полных узловатых веков… Столбами стояли платаны… А там, дальше, между деревьями вблизи, висели в тишине беседок чернеющие гроздья винограда…
Наша мечта о жизни неслась перед нами на крыльях, и мы улыбались ей одинаковой и отстраненной улыбкой, сочетавшейся в душах, хотя мы не смотрели друг на друга и не знали друг о друге ничего, кроме присутствия руки, опиравшейся на самозабвенно внимательную другую руку, ее чувствовавшую.
У нашей жизни не было нутра. Мы были снаружи и были другими. Мы не знали друг друга, мы словно явились нашим душам после путешествия сквозь грезы…
Мы забыли о времени, а безбрежное пространство съежилось в нашем внимании. Было ли за пределами этих близких деревьев, этих отдаленных беседок, этих последних гор на горизонте что-то реальное, достойное открытого взгляда, устремленного на существующие вещи?..
В клепсидре нашего несовершенства размеренно падавшие капли грез отмечали нереальные часы… Ничто не достойно, о моя далекая любовь, кроме знания о том, как приятно знать, что ничто не достойно…
Застывшее движение деревьев; беспокойное спокойствие источников; неопределимое дыхание внутреннего ритма жизненных соков; медленное наступление вечера вещей, которое словно идет изнутри для того, чтобы протянуть руки духовного согласия далекой грусти, а вблизи души — из высокой тишины неба; опадание листвы, равномерное и бесполезное, капли отчуждения, в которых пейзаж перетекает для нас в слух и грустнеет в нас, как воспоминание о родине, — все это, как развязывающийся ремень, неясно опоясывало нас.
Там мы проживали время, которое не умело течь, пространство, о возможности измерения которого не нужно было заботиться. Течение вне Времени, протяженность, которой были неведомы привычки пространственной реальности… Сколько часов, о бесполезная спутница моей тоски, сколько часов счастливого непокоя притворно принадлежали нам там!.. Часы духовного пепла, дни пространственной печали, внутренние века внешнего пейзажа… И мы не спрашивали себя, зачем все это, потому что наслаждались знанием того, что все это было ни к чему.
