«Некая бедуинка совершала паломничество вместе с сыном. Он внезапно заболел и умер. Когда его похоронили, она встала у могилы и сказала:
— О сынок, я долго кормила тебя своим молоком, но потеряла в одночасье. О сынок, ты был молод, свеж, цве-тущ и благоуханен, а теперь, бездыханный, лежишь под землей. О сынок, мир накинул на тебя покров небытия, и судьба поселила тебя в обители тления. О сынок, наступило утро, которое принесло мне вместо дневного света ночной мрак! — Потом она сказала: — Господь всемогущий, ты даровал усладу моим глазам, но не дал насладиться вдоволь, приказав терпеть и не роптать!
Когда же она, простившись с сыном, решила возвратиться к своим родным, то сказала:
— О сынок, я уже запаслась провизией на дорогу. Если б я могла знать, хватит ли тебе провизии в твоем дальнем пути! О господи, прошу тебя: яви к нему свою ласку, как он был ласков со мной. Оставляю тебя, сынок, на попеченье того, по чьей воле ты был зачат в моей утробе. О, как горят сердца матерей, потерявших возлюбленных чад своих, как беспокоен их сон, как длинна их ночь и как мимолетен светлый день! О, как ничтожна радость их жизни и как велико одиночество, как далеки они от веселья и как близки к грусти!
Все, кто слышали ее слова, заплакали, сочувствуя ей».
Ибн Кутайба рассказывал, что первым, кто оплакал себя еще при жизни, был Язид ибн Харрак, который сложил такие строки:
Кто охранит молодца от погибели — дочери рока?
Кто защитит молодца от судьбы, поступившей жестоко?
Вновь причесали меня, хоть я не был растрепан и прежде. Снова одели меня — быть вовеки мне в этой одежде.
И умастили, сказав: «Вот. Он был человеком, он — бывший». Крепко скрутили меня, как мешок непригодный, прогнивший. Юных, знатнейших из всех разыскали, послали за мною,
Чтобы упрятать меня, поместить глубоко под землею.
Все достоянье мое меж собою они разделили И говорят: «Ибн Харрак упокоится ныне в могиле».
Что ж, ни о чем не жалей. В утешенье одно только скажем: «Наше имущество все остается наследникам нашим».
*
Во время Джахилийи некий человек из племени Тамим встретил жреца, который предрек ему: «Ты умрешь в месте под названием аль-Аха». Тамимит оставался некоторое время там, где встретил жреца, а потом вместе с несколькими спутниками отправился в Сирию. Они благополучно совершили путешествие, но на обратном пути сбились с дороги и оказались в местности под названием аль-Аха. Все путники спешились со своих верблюдов, один этот тамимит отказался последовать их примеру и оставался в седле. Верблюдица стала пастись, а он сидел у нее на спине. В это время на губу верблюдицы заползла змея, верблюдица мотнула головой, чтобы сбросить ее, но змея переметнулась на ногу тамимита и ужалила его. Он крикнул своему брату, который сопровождал его в путешествии: «Муавия, вырой мне могилу, я умираю, а когда я умру, оплачьте меня!» Так исполнилось предсказание жреца.
*
Аш-Шайбани рассказывал, что в племени Хузайль была женщина, имевшая десять родных и десять двоюродных братьев. Случилось так, что все они погибли от моровой язвы, и осталась она одинока как перст. Один из соплеменников посватался к ней и взял в жены. Она родила сына, который рос так быстро, будто кто-то тянул его за волосы, и стал рослым, красивым юношей. Потом эта женщина решила женить его и приготовила все для свадьбы. Но когда оставалось лишь заключить брачный договор, он неожиданно умер. Мать не раздирала на себе одежду и не плакала. Когда его обмыли и снарядили в последний путь, позвали ее, чтобы проститься с сыном. Она нагнулась и некоторое время смотрела на него, потом подняла голову и сказала:
Радость в суетной жизни, увы, всегда коротка.
И насладиться благом мешает судьбы рука.
Течет беспощадно время — и рушатся все дома,
И посреди равнины, и на вершине холма.
Однажды Омар ибн аль-Хаттаб спросил аль-Хансу, лицо которой было изборождено глубокими морщинами:
— Откуда у тебя эти морщины, Ханса?
Она ответила:
— От неутешного плача по моим братьям.
— Твои братья — грешники, и они сейчас в аду,— заметил Омар, на что аль-Ханса ответила:
— Тем горше моя печаль. Раньше я оплакивала их смерть, а теперь оплакиваю их огненную муку,— И сквозь слезы аль-Ханса продекламировала:
Когда бегу за теми, кто гроб с его телом понес,
«О, горе мне из-за Сахра!» — кричу, задыхаясь от слез.
Пусть матери не лишатся тех, что Сахра несли.
О боже, кого зарыли они в глубины земли!
Однажды к Айше вошла аль-Ханса, одетая в грубую власяницу на голое тело. Айша воскликнула:
— Что это, Ханса? Даже когда скончался посланец Аллаха, я не надевала власяницу.
