И когда говорят насиха, то под этим не подразумевают простоты сердца, ведь иногда бывает, что человек прост сердцем, но он не замечает ни причины, которая побудила бы его подать тебе сове.т, по его мнению наиболее полезный для тебя, ни основания оказать тебе помощь. У них в языке есть слово для обозначения простосердечия, слово для обозначения доброжелательства, слово для обозначения готовности дать добрый совет и побудить тебя речью стать на правильный путь.
Таким образом, для понятия «добросердечия» у них имеется несколько слов, которые все вместе обозначают то, что в языке арабов выражается единым словом насиха. И кто на этом основании вынесет суждение о недобросовестности персов, тот поступит несправедливо.
Рассказывал Ибрахим ибн Абд аль-Азиз следующее:
— Обедал я с Рашидом аль-Аваром, и подали нам сосуд с сабахийскими рыбками, которые называются дур-радж («фазаны»). И начал я брать по одной, отрывал рыбке голову, откладывал ее в сторону, разрывал ее надвое со стороны ее брюшка и затем извлекал хребет и ребра, откладывая их в сторону, а внутренности, кончик хвоста и плавники выбрасывал, затем соединял все это в одно и ел. Рашид же брал рыбку, делил ее на две части и каждую часть съедал одним куском, не отбрасывая ни головы, ни хвоста. Он терпел, пока я не съел несколько
И ему дан был ответ:
— Если ты удивляешься этому, то удивляйся также и тому, что пятьдесят арабов, среди которых и Абу Рафи аль-Килаби,—а это распущенный поэт,—завтракают у Абу Усмана аль-Авара. Принимать пищу за завтраком у христианина для меня более тягостно, чем принимать пищу за завтраком у мусульманина, который произносит стихи из Корана и говорит правду!
Рассказывал мне Абу-ль-Манджуф ас-Садуси следующее:
— Сопровождал я своего отца, и с нами был старик из вольноотпущенников племени. Проходили мы мимо сторожа сада на берегу реки аль-Убулла, мы устали и поэтому подсели к нему. Он не замедлил принести блюдо с финиками суккар и черный джейсаран, которые и поставил перед нами. Старик, который был с нами, начал есть, я же, когда увидел, что отец не ест, тоже не стал есть, хотя мне и очень хотелось. Тогда старик, обратившись к отцу, сказал: «Почему ты не ешь?» — «Клянусь Аллахом,— ответил он,— мне очень хочется поесть их, но я не думаю, чтобы хозяин земли разрешил тебе угощать людей редкостными финиками. Вот если бы ты принес немного фиников сихриз или барни, то мы бы ели». Тогда вольноотпущенник, глубокий старик, сказал: «А вот я на такие вещи никогда не смотрю!»
Рассказывал аль-Макки:
— Вошел Исмаил ибн Газван в мечеть помолиться и увидел, что ряд уже заполнен. Ему не хотелось стоять одному, поэтому он потянул за платье одного старика, стоявшего в ряду, чтобы тот подался назад и стал бы рядом с ним. Когда же старик попятился назад и Исмаил увидел свободный промежуток, то немедленно двинулся вперед и стал на место старика, которого он заставил так стоять сзади, смотреть ему в затылок и призывать на него проклятия.
Сумама чувствовал стеснение, когда у него за столом сидел кто-либо, к кому он не привык, и он даже считал более приемлемым, чтобы вместе с ним делил его трапезу кто-либо из его служителей. И вот однажды Касим ат-Таммар оставил обедать у него за столом одного из тех, кто его стеснял. Сумама претерпел это скрепя сердце. Затем ат-Таммар опять сделал то же самое и повторял это много раз, пока Сумама не возмутился, потеряв терпение.
— Что побуждает тебя делать это? — обратился он к нему.— Если бы я захотел позвать их, то у меня язык не привязан, да и посланец мой мог бы сделать это вместо меня. Почему же ты оставляешь на трапезу у меня таких, кого я мало знаю?
— А я хочу показать тебя щедрым человеком,— ответил он, — устранить от тебя подозрение в скупости и предупредить плохое мнение о тебе.
И когда спустя несколько дней один из таких гостей захотел удалиться, Касим спросил его:
— Ты куда это?
— У меня схватило живот, и я хочу пойти домой,— ответил гость.
— А почему бы тебе не совершить омовения здесь же? Ведь укромное место свободно и чисто, а слуга незанятой и старательный. Стесняться же перед Абу Маном не надо, его дом — дом его друзей.
И человек этот пошел в укромное место и совершил омовение. Через несколько дней после этого Касим оставил еще одного, а через несколько дней и другого. Тогда Сумама рассердился и рассвирепел так, как никогда раньше.
— Этот человек оставляет их у меня на обед, потому что хочет показать меня щедрым,— воскликнул он,— он оставляет их, чтобы они испражнялись у меня! И почему же? Не потому ли, что тот, у кого люди не испражняются, скуп на пищу?! Но я слышал, как говорят: «Такой-то не любит, чтобы у него ели»,— но я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь сказал: «Такой-то не любит, чтобы у него испражнялись!»
