Касим был очень прожорлив, весьма шумлив и неопрятен в еде. Он был самым щедрым из людей на чужую пищу и самым скупым из людей на свою собственную. Он действовал так, как действует человек, который никогда не слышал ни о благопристойности, ни о приличии. Ему мало было того, что сам он вел себя плохо за столом у Сумамы, но он еще притаскивал с собою сына своего Ибрахима. А в отношении неопрятности разница между ним и его сыном Ибрахимом была такая, как между ним самим и всем остальным миром. И, бывало, когда оба они сидели друг против друга за столом у Сумамы, то тогда уже никому ни справа, ни слева от них не доставалось доли из вкусных блюд. И вот поставили перед ним на столе огромную миску с тюрей, по виду похожей на остроконечный холм и увенчанную, как венком, костями с мясом в таком большом количестве, какое только можно себе представить. Касим взял сперва кость с мясом, которая была прямо перед ним, затем взял ту, что была справа, а потом взял и ту, которая была перед гостем, сидевшим перед ним и Сумамой, оставив наконец только одну кость перед Сумамой. Затем он обратился к левой стороне и проделал то же самое. И сын не отставал от него, подражая ему. Когда Сумама увидел, что с тюри сорвано покрывало, что она разграблена и раздета, а все мясо лежит перед Касимом и перед его сыном, за исключением одного куска, оставленного перед ним, то он взял его и положил перед сыном Касима Ибрахимом, который его не отодвинул, считая это знаком почтения и доброты к себе. И по окончании обеда Касим даже воскликнул:
— Видели ли вы, как Сумам оказал честь моему сыну и как он его отличил?
Когда он все это рассказал мне, то я сказал:
— Горе тебе, не думаю, чтобы на свете нашлась кость более злополучная для твоего сына, чем эта. Ведь это он сделал от злости, злость же у него не пройдет, пока он не отплатит тебе. Если он сможет найти в тебе вину, то, клянусь Аллахом, ты погиб. Но если он не сможет найти вины, то злость поможет ему найти ее. Возможностей же возводить напраслину много. Ведь нет никого на свете, у кого бы не было чего-нибудь такого, что можно объявить виной, если только захотеть. Что же говорить о тебе, ведь у тебя грехов от головы до ног!
Сумама, находясь в числе живущих в палатках вокруг мечети, устраивал по случаю разговения угощение, и однажды пришло к нему великое множество людей, пришли к нему и с записками, и с ходатайствами. Среди же охвостья богословов господствуют дурные нравы, и от них знатоки богословия и люди искусства терпят большие испытания. Когда Сумама увидел, что его постигло, то, обратившись к гостям в то время, как они ужинали, сказал:
— Поистине Аллаха, могуществен он и славен, не смущает правда, каждый из вас должен соблюдать правду. Тот, о ком мы не получили ходатайства, принимается нами с таким же уважением, как и тот, о ком поступило ходатайство. И даже если нашей благосклонности не хватит на вас всех, то все же вы не должны считать, что кто-нибудь из вас более достоин нашей благосклонности, а кто-нибудь менее. И вы, со своей стороны, видя, что мы не смогли охватить вас всех своей благосклонностью или не захотели этого сделать, не должны все же думать, что кто-нибудь из вас более достоин отказа, чем другие, или более заслуживает того, чтобы его не допустили к трапезе и отправили с извинениями, чем остальные. И вот если я приближаю вас к себе и раскрываю перед вами двери, удалив при этом тех, кто превосходит вас числом, и закрыв перед ними двери, то ведь нет у меня никакого оправдания в том, что я допускаю вас к себе, и нет никакого основания для того, чтобы мне запрещать это другим.
Тогда они ушли и больше уже не возвращались.
Рассказывал Абу Мухаммад аль-Аруди:
— Произошла между несколькими людьми потасовка. И вот вступился певец и стал разнимать их, а был он болезненный старик и скупой. Тут его схватил один человек и сдавил ему глотку.
«А мое пропитание, а мое пропитание!» — крикнул он.
Тот улыбнулся и отпустил его.
Рассказывал мне Ибн Абу Карима следующее:
— Подарили певцу аль-Кинани большой пустой кувшин. Когда он собирался уходить, то кувшин выставили для него у двери; при нем не было денег для уплаты носильщику, но он, преисполненный гордости, свойственной певцам, не понес кувшина на руках, а начал подталкивать его пинками, и кувшин катился вперед тем быстрее, чем сильнее был пинок, сам же он отходил в сторону, чтобы ни один человек не увидел его и не понял, что он делает. Затем он подходил к кувшину и вновь толкал его ногой, и тот катился и вращался, сам же он отходил в сторону. Так продолжал он, пока не доставил кувшин к себе домой.
Рассказывали:
