Мы поговорили об испытаниях, обсудили леди Огасту. Надо сказать, Мариса она тоже не жаловала. Вспомнили наше обучение и выяснили, что некоторые моменты нам помнились совершенно по-разному. Наконец, когда, казалось бы, беседовать нам было уже не о чем, Марис вдруг упомянул, что его отец знаком с Шэрассой. Вчера на балу они разговаривали, и она была восхищена моей работой с камнями. Сказала, что в их землях ювелиры бы дрались за меня до крови. Он упомянул об этом вскользь, как о чем-то незначительном, но его слова я потом долго не могла выкинуть из головы.
Марис ушел перед ужином, «не желая злоупотреблять гостеприимством», как он выразился, и я, к своему удивлению, ощутила легкое сожаление. Давно мне не было так спокойно и беззаботно. Давно я не ощущала себя такой … нормальной.
Маме снова нездоровилось, поэтому мне пришлось ужинать в одиночестве. Я тревожилась за нее, заходила к ней в комнату, но она уже спала. Нэнси тоже была обеспокоена самочувствием хозяйки и после ужина сразу же вернулась на кухню, чтобы приготовить целебный отвар. Она всегда его готовила, когда маме было нехорошо. Не думаю, что он помогал, но так Нэнси чувствовала себя полезной. Ни я, ни мама не хотели отнимать у нее это чувство. Нам обеим слишком хорошо известно, как тяжело смотреть, как близкий тебе человек катится в пропасть, а ты ничего не можешь с этим поделать.
Почему-то именно сегодня мне вспомнились те ужасные вечера, а потом и дни, когда отец напивался до беспамятства. Засыпал прямо за столом, так и не выпустив из рук бутылку. Помню перешептывания слуг и мамины слезы. И это еще далеко не худшее из моих воспоминаний. Потом он, разумеется, приходил в себя, обещал взять себя в руки, измениться, но его обещаний хватало ненадолго.
Сначала люди были снисходительны, понимали, какое горе нам пришлось пережить, и сквозь пальцы смотрели на поведение отца. Но всему есть предел. Началось с того, что его исключили из Совета. Кстати, именно леди Огаста заняла место папы. Все представили так, будто его исключение временное, лишь до тех пор, пока он не придет в себя. Но всем было очевидно – он уже не сможет вернуться.
Потом нас перестали приглашать на приемы, некоторые даже демонстративно отворачивались на улице. Их поведение было вполне объяснимо: отец всегда был очень принципиальным человеком и, занимая высокую должность, нажил себе много врагов. Они наслаждались его падением и старались сделать наше положение еще более унизительным. А отец… Отец все глубже увязал в своем горе.
Конечно, мы с мамой не оставались в стороне. Мы изо всех сил хотели помочь ему, устраивали семейные беседы, пытались отвлечь от горьких мыслей – одним словом, испробовали все средства. Но невозможно спасти того, кто сам не желает своего спасения. Я отчетливо помню ощущение полного бессилия, когда твой красивый и сильный отец превращается в опустившегося и дряхлого пьяницу, а ты ничего не можешь с этим поделать.
Помню наш последний разговор перед очередным отбором – мне тогда было четырнадцать. Прошел ровно год со смерти Лотта. Накануне отец устроил пьяный дебош в таверне, и его бы непременно забрали стражники, если бы не вступился лорд Вейсс – один из немногих друзей отца, кто еще не отвернулся от нашей семьи. Остальным уже надоели его выходки – терпение горожан иссякло.
Именно тогда мы и рассорились с Меридит Вейсс, которая подслушала разговор своих родителей о том, что вытворял мой отец в таверне, и растрепала об этом всему городу. На обучении на меня и без того смотрели косо, а теперь дело дошло до открытых оскорблений и колкостей. Леди Огаста требовала моего исключения. Я была так зла на отца, стыд жег меня изнутри. Как сейчас помню, в голове раненой птицей билась мысль:
На следующий день отец был трезв, аккуратно выбрит и причесан. Надел камзол и белую сорочку, совсем как раньше, когда он заседал в Совете. Пришел ко мне в комнату, сел на кровать, взял меня за руку и, глядя в глаза, пообещал, что больше никогда не будет позорить нас с матерью. Сказал, что все изменится.
Я много раз слышала, как он говорил подобное матери, когда они ссорились за закрытыми дверями. Но со мной он серьезных бесед не вел никогда. И что-то такое было в его взгляде, что я поверила. Поверила, что теперь все будет иначе. В ответ он тоже попросил меня дать ему слово – сделать все возможное, чтобы стать Энси, бороться и ни за что не отказываться от своей мечты. Конечно, я поклялась ему в этом. Я бы пообещала что угодно, лишь бы снова видеть папу таким, каким он был прежде.
