Потом мы поговорили о моей учебе, о том, как мне стоит развивать свой дар и еще о всякой ерунде, но на душе было неспокойно. Было так тревожно, что я даже хотела остаться. Но отец только рассмеялся и настоял, чтобы я отправлялась на отбор, ведь сегодня предстояло пройти очередное испытание. Мне действительно нужно было идти: учеников отсеивали каждый год, пока не останутся лишь четверо претендентов. Не явиться я не могла. Все внутри кричало «останься», но я не прислушалась к себе, ушла, успокоив себя тем, что отец трезв и беспокоиться не о чем, да и мама совсем скоро вернется.
Это был последний раз, когда я видела отца живым.
Я вынырнула из тяжелых воспоминаний и поплелась к себе в комнату. Да что со мной такое? Я ведь запретила себе вспоминать об отце!
Оказавшись в своих покоях, я прямо в платье рухнула на постель, запрокинув руки за голову. В душе, как и в голове, творился полный сумбур, воспоминания разбередили старые раны.
Взгляд зацепился за конверт на прикроватном столике. Вспомнилось, что Нэнси упоминала что-то о письме, но ее слова напрочь вылетели у меня из головы. Распечатывать его сейчас у меня не было сил. Что бы там ни было – это подождет. Я сейчас не в том состоянии.
Стараясь отвлечься от мыслей об отце, я попыталась переключить внимание на недавние события. С того злосчастного дня, когда стало известно, что я не стану Энси, жизнь подхватила меня бурлящим потоком и понесла, вот только куда – мне неведомо. Не осталась и следа привычной мне рутины.
Да, встреча с Алазаром подарила мне надежду. Все шло именно так, как мы и задумывали, и даже лучше. Вот только почему тогда на душе снова так неспокойно? Почему во мне неуклонно растет недоверие к новому знакомому? Почему он не предупредил меня о зелье? И почему меня это так волнует?
Я даже головой тряхнула от досады.
Так ничего и не решив, я досадливо повернулась на бок, теша себя надеждой, что смена позиции поможет выбросить навязчивые мысли из головы. Взгляд вновь упал на конверт, и я потянулась, чтобы распечатать его.
Быстро пробежала глазами письмо и застонала – оно от Оливии. Она расточала извинения, расписывала свои душевные терзания по поводу того, какую обиду мне нанесла, и просила принять ее искренние извинения. В конце она обещала, что обязательно лично попросит у меня прощения, как только оправится от проблем со здоровьем. Письмо было типичным для Оливии – такое приторное, что у меня скулы свело. Я раздраженно скомкала его и подожгла, вызвав на ладони небольшой язычок пламени. Очередное нарушение правил. Одним больше, одним меньше – в моем случае уже неважно.
Я всегда терпеть не могла эту манеру Оливии быть со всеми такой милой-премилой. При встрече она обнимала людей и с неизменной радостью восклицала:
Голос ее при этом был слаще карамели, а лицо светилось такой радостью, будто она как минимум встретила свою давно исчезнувшую сестру, которую к тому же считали мертвой. Если ты любишь всех, значит, по-настоящему ты не любишь никого. Так я считала. И неизменно повторяла это Эдриану.
Для меня Оливия всегда была избалованной тщеславной девчонкой, которой по сто раз на дню необходимо слышать, что она хороша. В ней не было внутренней силы, ей все время требовалось одобрение окружающих. Ее слабый дар был лишь отражением ее характера. Но несмотря на это, она всегда была окружена толпой подруг и воздыхателей.
Оливия неизменно отклоняла ухаживания, но ей удавалось делать это так, что даже после отказа никто не обижался. Наоборот, парни лишь сильнее восхищались ею. И это еще больше убеждало меня в том, что она не так проста, как кажется. У нее была своя стратегия: прикидываться хорошенькой и доброжелательной, узнавать секреты, быть в курсе всех событий, выжидать, а затем наносить удар.
Однажды я уже недооценила ее, и чем это кончилось? Она отняла у меня Эдриана и место Энси. Больше я такой ошибки не допущу.
