– Вы это так тонко чувствуете?
– Да, абсолютно. Я с ними разговариваю, это все мои дети – всё, что есть в саду, я сама посадила.
– Несколько лет назад я снимал вас в программе «Кто там…» на «Культуре». Съемку делали в Большом театре, в антракте «Пиковой дамы», где вы пели Графиню. У вас сильно болела нога. «Можно я положу ее на стул?» – спросили вы. И это выглядело так эффектно, совершенно не возникло ощущения, что вы испытываете острую боль. А я знаю, что вы и руку ломали на сцене, и пели с потерей зрения, когда с велосипеда упали. Зачем такие жертвы? Ведь так можно было остаться инвалидом.
– Нет, я думаю, что наоборот. Сейчас, когда наступила уже, скажем так, старость, я очень сопротивляюсь. Я думаю, что и болезням, и старости нужно сопротивляться. Вот сопротивление и есть жизнь.
– А как надо сопротивляться?
– Ну, заставлять себя силой воли. Потом, надо очень сильно любить. Необязательно мужчину, можно любить зверушек, природу, солнышко. Любить читать, любить смотреть картины… Когда ты любишь, ты живешь.
– Откуда у вас такой оптимизм?
– Не знаю. Меня отец все время учил: ты должна сопротивляться, особенно старости и болезням. Должно быть сопротивление и уверенность в том, что ты победишь.
– Подождите. Это что ж, в детстве отец готовил вас к старости?!
– Да, он тоже был очень большой оптимист, и, в общем, своим умением сопротивляться я похожа на него.
– При этом «большой оптимист» отец говорил вам, будущей певице: «Из тебя ничего путного не будет».
– Да. «Ничего из тебя хорошего не получится».
– А почему отец до такой степени не верил в вас?
– Не знаю. Он очень не хотел, чтобы я стала певицей. Сказал: ты опозоришь нашу семью.
– Да что ж такое!
– Вот не верил он, и всё. У него был друг – директор Ленинградской капеллы. И отец меня к нему повел и заставил что-то спеть. Естественно, он договорился с этим другом заранее, и тот сказал: «А знаешь, Василий Алексеевич, пускай она учится в нормальном институте, нечего ей делать в искусстве». И отец ушел счастливый. Я не показывала, какие страдания пережила, но я всю ночь рыдала. Кстати, если бы отец так сильно не был против, может быть, ничего бы и не получилось. В этом тоже было сопротивление: он мне запрещал, а я все равно пошла в консерваторию. Тайно от отца. Он потом год со мной не разговаривал.
– Теперь все понятно про ваш характер.
– А потом, на третьем курсе консерватории, я поехала в Финляндию на фестиваль молодежи и студентов. Получила первую премию. И когда вернулась домой, отец нарисовал мне большой плакат: «Привет лауреатше».
– То есть если бы не победа на фестивале, отец так и не признал бы певицу Образцову?
– Я так предполагаю. Отец ведь хотел, чтобы я поступила в радиотехнический институт. Слава богу, я не сдала экзамены.
– А что, была попытка?
– Да. Более того, я год училась на подготовительном курсе.
– Зачем, если душа требовала совсем другого?
– Ну, я была послушная дочка.
– Как-то не стыкуется. С одной стороны, вы поступили тайно от отца в консерваторию…
– Это потом, когда я почувствовала, что мне нечего делать в этом радиотехническом. Слава богу, что так случилось, а то вертела бы сейчас лампочки где-нибудь на заводе.
– Елена Васильевна, вы достаточно рано прошли суровые испытания…
– Это же естественно, я пережила блокаду – два года мне было. Конечно, такие ребятишки взрослеют раньше, – у них другое понятие о жизни. Мы понимали, что нужно что-то делать для того, чтобы жить.
– Когда я записывал с вами телеинтервью, то, помню, удивился: вы рассказывали, что ощущали себя девушкой некрасивой, и были стеснительной и угловатой. Но ведь это совсем не про вас.
