– Ну, что-то у меня не получалось в жизни – я уж не помню, – была депрессия страшная, и мне надо было как-то выйти из нее. Я пришла к парикмахеру и сказала: «Убирай все волосы. И сделай все, что хочешь. Я закрою глаза, а потом открою, когда ты мне скажешь». И он долго что-то делал, до бесконечности долго. Я не открывала глаза, а когда открыла, пришла в ужас.
– Лысая певица. Почти как у Ионеско.
– Ну, не лысая, сантиметра полтора, наверное, было волос. Но в этом был какой-то шарм и шик. Это было неплохо. Правда, потом, когда я его просила повторить это, он сказал: нет, больше я на это не решусь.
– У вас такая хулиганская натура! Проблемы часто в связи с этим возникали?
– Наоборот. Я хулиганю для того, чтобы людям сделать весело и радостно, создать какую-то атмосферу непринужденности. Я люблю анекдоты, я люблю разыгрывать. Люблю встречаться, разговаривать с людьми. Я, в общем, довольно общительная. А сейчас я устала и мне хочется жить на даче…
– И общаться с собаками.
– Да, общаться с собаками. Но все равно не бывает дня, чтобы кто-нибудь не приезжал ко мне и я с кем-то не общалась.
– После внезапной смерти вашего мужа, Жюрайтиса, вы наверняка почувствовали душевное опустошение. Как с этим справлялись?
– Это было страшно, целый год мне не хотелось вообще ничего – ни выходить, ни краситься, ни причесываться. Я страшно переживала, но не отменила ни одного спектакля, только «Реквием» Верди. Я взяла гастрольные поездки и на два года уехала из России – не могла находиться ни в Москве, ни на даче.
– Время лечит.
– Да, время лечит, абсолютно. Так же я перестрадала смерть мамочки, которую безумно любила. И я тоже думала, что мне никак не справиться с этим. Но жизнь берет свое…
– Елена Васильевна, в Большом театре вы были царицей в прямом смысле слова.
– Вот как раз царицей я не была, царицей у нас была Ирина Архипова. Она пела все премьеры. За всю мою жизнь – а я 48 лет в Большом театре – я не спела там ни одной премьеры. Всё предлагалось Архиповой.
– Вы страдали?
– Нет, абсолютно не страдала. Я пела в Метрополитен и в Ла Скала и вполне была удовлетворена. Но где-то мне было больно, что я была не признана в своем государстве. Я очень люблю Большой театр, но там я всегда будто сдавала экзамен. Я не была свободна на сцене, не могла так творить, как за границей, где ко мне относились как к большой артистке.
– Уважаемая Елена Васильевна, когда вы говорите о том, что не были признаны в своем государстве, мне хочется вспомнить ту женщину, которая вылечила вас от мигрени!
– (Смеется.) Три года назад я была у господина Нарышкина по поводу поддержки Конкурса молодых оперных певцов Елены Образцовой. Он сказал: да, мы обязательно будем вам помогать, возьмем конкурс на государственное обеспечение. Но долгое время все это было виртуально. В этом году я вошла в ступор: за три месяца до конкурса у меня не было ни рубля. Мне пришлось написать письмо Дмитрию Медведеву, заканчивалось оно подписью: «в предынфарктном состоянии, Елена Образцова».
– Подействовало?
– Ну да, он мне помог. Был звонок из Министерства культуры – сказали, что они наконец берут конкурс на государственное обеспечение. Буду надеяться. У меня еще столько всяких желаний! Но жизнь уже, наверное, достаточно близка к завершению. И я думаю, те мечты, которые были, уже вряд ли осуществятся. Единственное, я всегда молюсь, чтобы я сначала умерла, а потом закончила петь. Потому что я не представляю себе жизни без пения. Только надо быть умной и не петь то, что ты не можешь на данный момент. В этом отношении очень умной была моя подруга Монтсеррат Кабалье: когда ее карьера пошла на спад, она стала выбирать музыку, которую никто не знает. Потому что тогда никто не знает, как ее петь! А я беру то, что могу еще петь и что звучит у меня. И иногда позволяю себе безобразия. (Улыбается.)
В Латвийской Национальной опере в течение пяти дней аншлаги. На сцене – легендарный танцовщик Михаил БАРЫШНИКОВ. Он играет музыкально-драматический спектакль «Письмо человеку» по дневникам другого легендарного танцовщика – Вацлава Нижинского.
