– Знаете, только когда его потеряла, я поняла, что у меня была спина. Сейчас я это понимаю… Мне тяжело. А с ним было жить очень легко, потому что мне ни в чем не было отказа. И он никогда меня не спрашивал, куда я трачу деньги. Хотя я никогда не хотела ничего умопомрачительного. Мне все равно, на какой машине мы ездим, с какой сумкой я хожу. Я лучше деньги потрачу на костюмы для спортсменов, лучше заплачу за музыку, которую мне принесут первой, или отдам девочке, которой я помогаю вот уже двадцать лет, она из детдома, и у нее двое детей. Для меня это важнее, чем выглядеть модно.
– Вы всегда в брюках. Потому что так удобно?
– Ну, раньше я ходила, конечно, не в брюках, я и в мини ходила. Сейчас в брюках потому, что не могу надеть каблуки. Еще немножко, через год, я надеюсь, что эта боль как-то пройдет. Год заживает позвоночник, говорят. И я смогу встать на каблуки и тогда надену платье.
– У вас в жизни все должно быть по максимуму.
– Да. К сожалению.
– Почему «к сожалению»?
– Так тяжело же. И от людей этого требуешь. Я хотела бы по-другому, но не умею. Может, и надо бы на что-то внимания не обращать. Но не могу. На улице если с кем-то что-то случится, не пройду, сразу кинусь. У меня всегда с собой лекарства, аппарат для давления.
– В ледовых шоу, в которых вы судите в последние годы…
– Они сделали меня знаменитой. (Смеется.)
– …вами все восхищаются, но и боятся как огня. Мой брат Игорь, участвуя в «Ледниковом периоде», был счастлив, когда вы говорили ему какие-то добрые слова. Так же радовались и все спортсмены-олимпийцы, участники шоу.
– Видимо, я у них не вызывала раздражения или мои оценки были правильные, что они на меня не обижались.
– Но вы никому не делали скидок. Даже актерам, которые три недели назад впервые вышли на лед.
– И в спорте, и в искусстве, если ты не выучил, ты не выучил. Если не сыграл, то не сыграл. Существует правда.
– Ну, вы же можете какие-то добрые слова сказать авансом.
– Если вы послушаете, я всегда оставляла надежду, потому что я их очень любила и уважала. Потому что у нас очень тяжелый труд. Нам кататься больно. И падать тоже больно. И они все были очень травмированы.
– Татьяна Анатольевна, а кто ваш любимый ученик? Леша Ягудин, наверное?
– Да все мои любимые. И Кулик, и Мао Асада, японка, и Саша Коэн. И Моисееву с Миненковым неповторимых любила, и Бестемьянову с Букиным – я в разные годы была с ними счастлива по-своему. Просто Лешка Ягудин, может быть, мне тяжелее всех достался. Я хотела всему миру показать, какой грандиозный у этого человека талант. И мне удалось. Потому что я одна как будто повалила Берлинскую стену – против меня были все: страна, федерация. Они не хотели, чтобы Леша победил, потому что первым для них был Плющенко. А я знала, что мы выиграем. Вот знала, хоть меня убей. Это было перед Олимпийскими играми в Солт-Лейк-Сити.
– Вам ставили барьеры?
– Да, мы шли без русского судьи.
– Поясните.
– Русский судья был на другой стороне, а это значит, что и вся судейская команда. Но это, знаете, внутренне собирает.
– У вас ведь был конфликт с Федерацией фигурного катания, вы хотели, кажется, совсем уйти из спорта.
– Да я постоянно воюю. Я не могу с несправедливостью соглашаться. Не могу это пережить.
– Татьяна Анатольевна, это правда, что отец очень долго не признавал ваш тренерский дар?
– Ну а почему он должен был признавать-то? Кто я такая?
– Вы же специалист высокого класса.
– Специалистов-то много, а он один. Он потом признал. После победы на пятой Олимпиаде.
– Только на пятой?! И что отец сказал?
– «Здравствуй, коллега».
– А скажите, пример отца, чему он вас научил? У него же непростая судьба: его, легендарного тренера, в 56 лет отправили на пенсию…
