– Вы и Любку Шевцову видели? Мои зрители! Детям очень нравились эти спектакли. Они хлопали, приносили цветы. Я кланялась и шутки ради говорила полушепотом: «Когда вырастете, не забудьте меня». (Смеется.) Так что, «дети», здравствуйте!
– Здравствуйте!.. А когда начали складываться отношения с кино?
– Уже все вокруг снимались, приходили ассистенты в наш театр отбирать артистов, – для меня все «мимо». Но я так хотела быть театральной артисткой. Причем я думала: нет, конечно, в Москве меня не оставят, и я буду играть в каком-нибудь маленьком городе огромные прекрасные роли. Я даже не мечтала о Москве. Это конец 60-х годов. Это же было такое великолепие театральное, и такие артисты были! Вообще, комплекс неполноценности очень долго во мне жил, как ни странно. Я хотела быть артисткой, я должна быть артисткой. Смотрела на себя в зеркало и думала: конечно, я очень страшная, замуж не выйду – точно совершенно, но мне вообще этого не надо, я только хочу играть в театре! Поэтому какое кино? О кино я даже не думала.
– Неужели родители не говорили в детстве: ты самая обаятельная и так далее?
– Нет. Папа вообще никогда не сказал, хорошо я где-то сыграла или нет, даже в кино. Мама… после «Карнавала» она вдруг произнесла «это очень хорошо», стала гордиться мной, и даже говорила: ты так замечательно там играла, и так руки играли, – вдруг стала моей поклонницей. Но я начала нервничать: нет-нет, мама, меня лучше держать в кулаке, не надо меня распускать. (Улыбается.)
– А почему так?
– Непривычно.
– И это говорит Муравьёва, которая на экране…
– …Боевая подруга…
– Да, боевая подруга. Напористая, с сумасшедшим обаянием… Своих сыновей вы тоже воспитывали в строгости?
– По-моему, я мама-тряпка. (Улыбается.)
– Актрисы, как правило, не задерживаются в декрете: сразу после рождения ребенка – на сцену. Вы такая же?
– Ну я всегда знала, и так учу своих детей: есть ситуация, и надо понять, что сейчас главное, и сосредоточиться именно на этом. Все остальное подстроится. Подстроится. Полгода после рождения первого сына я была в декрете. Это, конечно, мало. Дальше нельзя было: надо зарплату получать. Мы же все небогато жили. Жили на зарплату.
– И кинозвезда Муравьёва тоже?
– Какая там звезда? В кино ведь мало платили. Я в одном фильме снималась в своей одежде, а Таня Васильева – в своей…
– Это «Самая обаятельная и привлекательная».
– Да. У Тани были шикарные кофты, которые она испачкала сразу гримом. А у меня было такое барахлишко. И за то, что я снималась в своей одежде, мне столько денег заплатили! А Васильевой денег даже на химчистку не хватило. (Смеется.) Это был восемьдесят пятый год.
– Вы же не любили этот фильм.
– Мне не нравился сценарий. Уговаривали меня долго. Но я молодец, что согласилась. Сейчас мне фильм нравится. Но мне хотелось авторского кино – что-то умное посмотреть и в чем-то умном поучаствовать. А «Самая обаятельная…» – мне казалось, это такая глупость. Но это неправильно, такое кино тоже имеет право быть.
– А вот интересно, «Москва слезам не верит»…
– Таак…
– Эта роль любимая?
– Я по-другому говорю: стыдно или не стыдно. Нет, не стыдно.
– Я читал, что руководство «Мосфильма» рекомендовало Меньшову попробовать на роль Людмилы Жанну Болотову и Анастасию Вертинскую. Действительно так?
– Возможно. Нас не утверждал худсовет «Мосфильма», нас троих.
– Вас, Алентову и Рязанову?
– Да. Мы четыре раза делали кинопробы.
– Ничего себе! Но Меньшов победил.
– Победил. Я прочитала сценарий, мы встретились с ним на «Мосфильме», и Меньшов говорит: «Ну как тебе?» – «Только я одна знаю, как играть эту роль». Не потому что «возьмите меня…», нет, просто я этот характер очень хорошо понимаю.
– Хотя эта героиня, Людмила, по своей сути очень далека от вас настоящей.
– Да я только таких и играю.
– Это парадокс.
– Ну это, наверное, амплуа. Вообще, это все происходит параллельно. Я знаю очень веселых людей, которые серьезные роли играют. И наоборот, очень серьезных, которые играют только веселых.
– Где брался этот дерзкий опыт, как у героини фильма «Москва слезам не верит»?
