– Музыка или сериалы. В основном музыка, конечно. Я самый настоящий меломан. У меня там совершенно разнообразные треки: может быть Бетховен, могу разминаться под «Полет валькирий», а закончить Бастой и Скриптонитом, Oxxxymironom, «Каспийским грузом» или Хаски. Свой плей-лист я буквально выхватываю из среды, в которой нахожусь. Если где-то я слышу мелодию, которая меня зацепила, я тут же достаю телефон и «шазамлю». Смешная история с «Грибами», в которых никто не верил. Я услышал их буквально за два дня до того, как они ворвались в наше музыкальное пространство. Я сказал: «Поверьте мне, это будет взрыв». Ровно через два дня страна сошла с ума, в прямом смысле этого слова.
– Я недавно посмотрел фильм «Селфи», который ты продюсировал и где сам снимался, и нахожусь под впечатлением. Он в том числе и о моральной усталости, когда в жизни ничего уже не радует. Тебе такое состояние знакомо?
– Нет, никогда такого не было. Я этого состояния очень боюсь. Я всегда переживал из-за других вещей – например, когда сам себе ставил очень высокую планку. Мы со «Сталинградом» четыре года держали первое место по бокс-офису. Но потом приходят твои товарищи, и ты радуешься и за «Последнего богатыря», и за «Движение вверх». Это и для тебя какой-то вызов, это подстегивает. Знаешь, в Голливуде все судят и оценивают тебя по твоей последней работе – есть такое понятие hot director, «горячий» режиссер. Вот он как пирожок сейчас: его вынули из духовки горячим – и он на рынке. Судят по последним работам, совершенно никого не волнуют твои заслуги, то, что было в прошлом. Поэтому состояние, когда ты сделал большой хит или эксперимент, как в случае с «Мифами» Саши Молочникова, очень странное: с одной стороны, опустошение, с другой – тебе надо срочно двигаться дальше.
– Вакуума никогда не бывает?
– Вакуума нет, но состояние тревожное после успеха, конечно. У меня были и сложные времена, понимаешь. Были у студии и финансовые сложности, когда мы брали на себя непомерные обязательства и верили в индустрию, которой на тот момент не существовало. Пример – «Обитаемый остров». Мы оказались в финансовом кризисе в стране в 2008 году, ты же помнишь этот «черный понедельник», когда в один день только на курсе теряешь восемь миллионов долларов. Это колоссальные деньги. Многие мечтают о таких бокс-офисах в целом, а мы потеряли его просто за один день проката на разнице в курсе. Пройдя через всё это, ты понимаешь, что сделан из металла и бетона. Вообще, я считаю, наше с тобой поколение уникально. Мы люди, которые родились в одной стране, закончили институт уже в другой, начали что-то делать в третьей, пережили три кризиса, войну в Чечне… Наше поколение отличается, конечно, сильно, и повторить этот путь невозможно.
– Вот насчет пути. Ты выстрелил уже своими ранними экспериментами. Например, снял музыкальный фильм с Людмилой Гурченко – совсем юный клипмейкер. И Людмила Марковна была от тебя восторге. Мы даже обложку напечатали с тобой и Гурченко в еженедельнике «Неделя».
– Да-да. Но сейчас я на это смотрю скорее с умилением.
– Почему?
– Наивно. С точки зрения кинематографического пространства.
– А с точки зрения деловой тире творческой хватки? Я вот помню, тебе было лет семнадцать, мы познакомились в Пицунде, на отдыхе. Ты еще тогда с мамой был, заканчивал школу, и вскоре – резкий скачок.
– Я пришел из армии, когда мне было двадцать лет, а в двадцать один год я уже жил самостоятельной жизнью и зарабатывал на хлеб. И жил я без родителей, потому что в тот момент у меня с ними были тяжелые отношения.
– Я этого не знал.
– И не будем это обсуждать. Обычные семейные дела. Но я благодарен своему отцу, который дал мне возможность попробовать что-то делать самому. Я рано почувствовал, что с фамилией Бондарчук заниматься кино крайне сложно. Вот мне сейчас пятьдесят, и я до сих пор читаю, что мне всё на блюдечке с голубой каемочкой досталось. А отец ведь очень рано ушел из жизни.
– Он всегда был и остается для тебя непререкаемым авторитетом.
