– И не просто авторитетом. Вообще мое отношение к искусству и к задачам искусства – это всё выражено в цитате из Толстого, которая висела у отца в кабинете: «Художник, для того чтобы действовать на других, должен быть ищущим. Только если он ищет, зритель, слушатель, читатель сливаются с ним в поисках». Маленький Федя поначалу смотрел на это просто как на слова, потом начал считывать смыслы. Отец – мой учитель, безусловно. В те редкие моменты, когда он был дома, наше общение строилось в форме игры, начиная от живописи и резьбы по дереву и заканчивая скульптурой и просмотром фильмов. Когда мы играли, он вырезал мне из картона иконку широкоформатную, открывал большой альбом Иеронима Босха, две картины – «Ад» и «Рай», и говорил: «Расскажи мне историю, перемещая картонку-кадр по этой многокомпозиционной картине».
– Интересно… Ты, кстати, одно время даже сидел в кабинете отца на «Мосфильме».
– Да, кабинет остался до сих пор, хотя мы переехали уже, не помещаемся там – студия большая. Но кабинет остался.
– Это был принципиальный момент – сделать офис в рабочем кабинете отца?
– Я волновался сильно. Спросил его разрешения, и он сказал да.
– Не раз я наблюдал, какие у вас с мамой, Ириной Константиновной, отношения, – настолько теплые, доверительные. Как-то Новый год мы у тебя дома отмечали, и мама, конечно, была тоже. А в прошлом году в МХТ состоялся замечательный ее вечер. Она же выпускница Школы-студии МХАТ.
– В первую очередь я благодарю театр за этот вечер. Игорь вел его – беседовал с Ириной Константиновной на сцене. И Паулина тоже повлияла на то, чтобы этот вечер состоялся.
– Так вот, любопытный штрих. Ирина Константиновна что-то рассказывала про тебя, про твое детство, а ты из зала так робко: «Мама, не надо!» В этом «Мама, не надо» было столько самоиронии.
– Спасибо.
– Просто для меня всё это тоже очень близко. Ты же знаешь, какие отношения у меня и Игоря с нашим папой…
– Да, конечно. Когда я на ваше общение с Эмилем смотрю, у меня слезы наворачиваются.
– Скажи честно, у тебя в жизни бывали провалы? Лично я этого не припомню.
– (Долгая пауза.) Да, бывали.
– Ты тоже не сразу вспомнил.
– «Провал» – мощное слово. Поэтому я так и реагирую. Провалов, наверное, не было… А хотя нет, давай оставим слово «провалы», потому что они были. Были. Я человек рисковый. Понимаешь, всё время залетаю на экспериментальные территории. Я работаю с молодыми, с дебютантами – это не всегда гарантия успеха. Да и я сам, как режиссер, брался за огромные проекты с диким опережением по времени: ни индустрия, ни я не были готовы. После успеха «9 роты», когда строительство кинозалов росло на тридцать – сорок пять процентов, а доля российского кино в 2005 году составляла тридцать процентов от общего бокс-офиса, мы решили делать «Обитаемый остров». Я отлично помню этот разговор с Роднянским, у нас было два направления, два концепта: «Что, если перенести Стругацких в мир сегодняшний и ничего не строить, а всё снять в Москве?» Просто рассказать эту историю в сегодняшней Москве. Или же второй вариант – выстроить целый мир, сшить костюмы, показать, как может выглядеть Саракш, сделать выгнутый горизонт.
– И вы выбрали второй путь.
– Выбрали второй путь и взяли на себя семьдесят два объекта, двести двадцать два съемочных дня, и я чуть не помер на этой картине.
– Это к провалу какое имеет отношение?
– Понимаешь, когда ты своей дебютной картиной делаешь такой шум… Никто же не верил в «9 роту»…
– К тебе вообще очень скептически многие относились тогда.
– Да, а после «9 роты» всё встало на свои места. А поначалу, кроме Роднянского, никто не поверил. И это был колоссальный успех, я даже не осознавал, что происходит.
– Помню, как ты мне звонил перед первым съемочным днем «9 роты», приглашал приехать на площадку, – в какой ты был эйфории от того, что запускаешься с этим фильмом.
