Царевич снова пригорюнился и призадумался: „Что, мол, за дело поручил он мне! Что за приказ дал!..“ С величайшей печалью пришел он в свои покои и рассказал друзьям, что случилось. „Не тревожься, царевич, — сказал Халис, — это дело будет совершено и выполнено мною. Возьми меня с собой к этой девушке и посмотри, что появится из-за завесы тайн“.
Царевич так и поступил и взял с собой Халиса. Тот приложил уста к устам девушки, начал сосать и высосал весь яд, вызывавший страдания. Девушка в то же мгновение поправилась. Царь отдал эту самую дочь в жены царевичу и сделал его полноправным своим заместителем. Хотя солнце успеха и неоднократно скрывалось на западе безуспешности, но теперь оно взошло на горизонте осуществления, а росток счастья, увядавший от холодного ветра бедствий, снова стал свежим.
Все три спутника царевича пришли к нему, попросили разрешения покинуть его и сказали: „Теперь дай нам приказ, чтобы каждый мог вернуться в свой дом“. — „Вы делили со мной все беды и несчастья, — сказал царевич. — Теперь, когда росток счастья моего стал свежим, а солнце удачи взошло на горизонте успеха, не время покидать меня“. — „Я — то самое доброе предзнаменование, — сказала Ник-Фаль, — которое ты купил у дервиша. Я уже долгое время забочусь о твоих делах и стараюсь о твоем успехе. Теперь мне пора расстаться с тобой, время возвратиться назад. Ты достиг своей цели, осуществил свои стремления и во мне уже больше не нуждаешься. Теперь мне пора возвращаться“. — „Я — та самая лягушка, — сказал Мухлис, — которая благодаря тебе спаслась от притеснителя. Каждый из нас по мере сил прилагал старания и усердия, чтобы отплатить тебе. Ты достиг счастья, и теперь нам пора возвратиться“.
Сказали они это, все трое распрощались и скрылись с глаз его».
Дойдя до этих слов, попугай повел такую речь: «О хозяйка, этот рассказ я привел для того, эту повесть рассказал затем, чтобы ты сейчас встала и спокойно пошла к другу, подобно всем этим трем спутникам, утвердила бы основы искренности и преданности и не забыла бы ни единой мелочи из тонкостей похвальных дел и добронравия».
Худжасте хотела последовать его совету, но поднялся дневной шум, утро показало свой сверкающий лик, и идти было уже невозможно…
Когда кипящее вино-солнце влили в кувшин запада и вынесли отражающую мир чашу лунного света из залы востока, Худжасте, опьяненная пламенем любви и обезумевшая от огня страсти, пришла к попугаю просить разрешения и сказала: «О пользующийся доверием визирь! О премудрый советник! Несущий беды северо-восточный ветер любви поломал ветви терпения и спокойствия моего, свирепый ураган страсти вырвал корни разума и рассудительности. Дай мне сегодня дозволение, чтобы я могла пойти в дом свидания с другом и осветлить светом его помутневшие очи мои».
«О Азра[69] наших дней и Зулайха нашей эпохи! — воскликнул попугай. — Если бы Зулайха жила теперь, она, стыдясь твоего волнения, ни слова не говорила бы про Иосифа[70]! С моей стороны препятствий нет! Вставай и ступай в дом свидания с другом, а когда придешь туда, честно служи ему, тайны же своей не доверяй никому, секретов своих не открывай, ибо со всяким, кто открывает свою тайну, случится то же, что было с купцом и сыном визиря». — «А что с ними было?» — спросила Худжасте.
«Рассказывают, — ответил попугай, — что в давно прошедшие времена и прошлые века, жил в одном городе некий купец, который дружил с сыном визиря. Как-то раз купец поехал по торговым делам. Когда настало время возвращаться назад, он спросил: „Есть ли в этой стране что-нибудь достойное внимания, что можно было бы отвезти в качестве подарка сыну визиря?“ — „В этом городе есть один столяр, который владеет топором, как второй Ной[71]. В один из дней года он изготовляет деревянное изображение попугая, и оно говорит, как люди“, — ответили ему. „Если говорит настоящий попугай, — сказал купец, — это не диво. Говорящий деревянный попугай много интереснее. Подарка лучше этого мне не найти“.
