Дойдя до этих слов, попугай обратился к Худжасте с такой речью: «О хозяйка, купец и сын визиря увидели и испытали такое горе потому, что они открыли свою тайну женщинам. Конечно, они должны были увидеть то, что увидели. А поэтому и ты не открывай замкнутых уст и не сообщай никому про свою тайну, дабы тебе не пришлось пережить того, что они пережили. Теперь вставай, ступай к своему другу и соблюдай данный мною тебе завет».
Худжасте хотела последовать его совету, но забрезжила заря, раскрывающая тайны влюбленных, утро показало свой сверкающий лик, и идти было уже невозможно…
Когда сверкающую жемчужину-солнце положили в ларчик запада и достали из рудника востока драгоценный камень лунного света, Худжасте, сверкая ярче, чем блеск солнца, и блестя прекраснее, чем сверкание месяца, пришла к попугаю просить разрешения и сказала: «О соловей луга чистоты! О горлица полей праведности! С тех пор, как я вижу, что чистота твоя безгранична, как моя страсть, а праведность твоя беспредельна, как моя любовь, и от чрезвычайной чистоты и крайней верности каждую ночь прихожу к тебе и рассказываю о горести дней разлуки, я все надеюсь, что настанет день, когда вечер разлуки превратится в утро и в темной ночи одиночества забрезжит рассвет… Ведь ожидающий тоскует, ожидая меня… Если ты дашь мне разрешение, я сегодня ночью пойду к нему, сейчас отправлюсь на его улицу».
«О Зулайха, верная, как Иосиф! — воскликнул попугай. — О Азра, чистая, как Вамик[72]! Для всех красавцев законная подать — заботиться о делах влюбленных. Для всех благоухающих мускусом законное подаяние — страдать о тех, кто стремится к ним. Влюбленный постоянно скорбит о своей возлюбленной, если же денек возлюбленная поскорбит о нем — это не беда! Вамик постоянно мечтает об Азре, если же денек Азра помечтает о Вамике — невелика важность!.. Но только не вижу я в тебе волнения, которое видел раньше, не замечаю той пламенной страсти, которую замечал прежде.
Неужели твое сердце охладело к нему, оттого что ты не выяснила, каковы его занятия, промысел его, и не узнала, какого он рода и племени?»
«О попугай, — ответила Худжасте, — я раньше не знала, что ты так умен, а теперь я вижу, что ты рассудителен и великодушен. Дела обстоят так, как ты прочел в зеркале разума, в груди моей таятся именно такие мысли, которые заставили тебя призадуматься. Время от времени вспоминаю я о чести, о доброй славе и говорю себе: „Тот юноша, который утверждает, что любит меня, относится ли он к зениту вельмож или надиру[73] простолюдинов? Приходится ли он сродни великим и славным или презренным и гнусным?“»
«О Худжасте, — сказал попугай, — какое дело истинным влюбленным до чести и доброй славы? Какое отношение у того, кто охвачен желанием, к церемониям и условностям? Разум учит разрешать дела, а любовь сжигает царства. Если чья-нибудь шея окована цепью любви к красавцу, подобному месяцу, какое ей дело до могущества или испорченности? Если в чьем-нибудь сердце упрочится страстное влечение к благоухающему мускусом юноше, какое ему дело до чести и славы?»
«О попугай, — сказала Худжасте, — хотя то, что ты говоришь, и правда, но только пылинка позорно исчезает в солнце, капля скрывается в облаке. Я боюсь, чтобы подобная мне жемчужина не попала в руки презренного человека; такой драгоценный камень, как я, не подчинился бы жалкому существу. Какое дело архангелу до дива? Может ли ифрит[74] соединиться с человеком?»
