– Так попытайся, яхонтовый мой… Я тебе всю правду расскажу, сон твой вещий доложу. Ручку только позолоти. А то не будет тебе счастья. В казенный дом попадешь! – делая страшные глаза, цыганкой заголосил Маркин.
– Шут ты, Санька! Ладно уж, иди, возьми «мерзавчика», – вынимая из кармана полусотенную, усмехнулся Неверов.
Купив у Клавки четвертушку, напарник разлил водку по пластиковым стаканам.
– За вещие сны! – провозгласил он тост. Приятели залпом выпили водку и, заглотнув ее пивом, взялись за воблу.
– Понимаешь, – начал рассказывать Неверов, – снится абсолютная хрень! Мужик какой-то бородатый, обросший, такого, знаешь, бомжатского вида. Но я откуда-то во сне знаю, что это не бомж. И как будто идет он по лесу. В одной руке посох, а в другой икона. То ли Пресвятой Богородицы, то ли еще какая. Я в этом не разбираюсь. Но во сне я точно знаю, как она называется. И знаю я, что идет этот мужик очень долго – куда-то на Соловки аж из Владивостока. Зачем идет, почему – не знаю. И вдруг люди какие-то появляются. Какое-то мельтешение, рябь. Такими, знаешь, кусками, отрывками… Ничего не понять… Только отдельные эпизоды потом вспомнить можно. Один врезался в память… Как палец с хрустом ломают этому мужику. А еще стекло, которым икона покрыта, вдруг трещинами покрывается. И бомж этот ее к себе все крепче прижимает, словно боится, что сейчас отнимут. И кровь брызгает на лик. И во сне понимаю, что вроде я и есть этот самый мужик. И что вроде уже умер и как бы на себя со стороны смотрю. И тут ужас накатывает. Я рот мертвый открываю, чтобы крикнуть, а он не слушается. Просыпаюсь в поту, а в ушах тишина звенит…
– И вдоль дороги мертвые с косами стоят, – подытожил Санек. – Заработался ты совсем. Скоро с ума сбрендишь со своими «жмуриками». А кровь вообще-то к родне снится. У тебя теща когда последний раз была?
– Точняк! – хлопнул себя по лбу Неверов. – Жена недели две назад говорила, что, мол, мама к нам приедет. Погостит немного. А я и забыл совсем.
– Вот-вот, – усмехнулся Санек. – И будешь ты молиться скоро, чтобы теща побыстрее от тебя слиняла. И Бога вспомнишь, и черта, и иконам всяким поклоны бить будешь. Вот и весь вещий сон, и весь сказ. Кстати, о сказках. Видишь того мужика, который сейчас в пивнушку вошел? Это Неладнов. Погоняла – Нелюдь. Он у меня по убийству лет десять тому назад проходил. Завалил по пьянке мужика у нас в Развиловке. Влепили ему тогда семерик. Освободился года четыре тому назад. За хорошее поведение срок скостили. Вот это сказочник так сказочник! Он у меня на допросах таких сказочек порассказывал, уж так по ушам ездил… Кстати, тоже что-то про вещие сны мне втирал. Надо у него поинтересоваться, может, ему чего-нибудь еще приснилось?
Санек уставился в выщербленное оспинами лицо зека, стоявшего за соседним столиком со своими приятелями. Уловив пристальный взгляд, Нелюдь посмотрел в глаза оперу. Тот кивком головы пригласил его к себе за столик. Нехотя Нелюдь побрел к ментам.
– Здравия желаю, граждане начальники, – поприветствовал их зек, подходя поближе. – Пивком балуемся?
– Привет-привет! – любезно приветствовал его Санек. – Ты еще на свободе? С чистой совестью?
– Обижаете, гражданин начальник! Я теперь ни-ни!.. Как с зоны откинулся, сразу завязал. Встал, так сказать, на путь исправления…
– Ага! – радостно согласился Санек. – Верю, охотно верю! Ты вот что мне скажи: тебе вещие сны снятся?
– Чего??? – опешил зек.
– Вещие сны, – повторил опер. – Слыхал про такие?
– А, ну да. Вот в последнее время все снится собака такая черная. Все норовит за сапог укусить. Я ее и так, и сяк. А она, падла, вертлявая! Лает, скачет вокруг. Но я ее все одно в натуре во сне замочил!..
– Не легавая собачка-то случаем? – вежливо поинтересовался Санек.
– Как можно, гражданин начальник! Никак нет. Так, шавка беспородная, дворняжка. В репьях вся, лишаях. Хвост лохматый…
…Цепляется за кусты. Под лапами мешается. Тут бы развернуться и резануть клыками как следует. Нет! Не успеть!.. Слишком их много. Лая не боятся. Бежать не собираются. Сапоги толстые, черные. Воняют до рвоты. Страшно, аж шерсть на загривке дыбом вспучилась. Трясет всего. Воздуха не хватает. Из последних сил впиться, а потом будь что будет!.. Зубы вязнут в сапоге, прокусывая кирзач. Враг орет. Сверху бьют по морде. Все плывет. Все болит. Не выстоять… Выть… Как хочется выть!.. Последний раз вытянуть морду к белому псиному оку. Выплеснуть воем наружу боль. Из пасти хлещет соленая слизь. Это кровь. Моя кровь. За что? Что мы им сделали? Темнеет. Скоро совсем станет темно. Навсегда. Тихо…
– Тихо, Темка, тихо, – путник тронул псину за черный бочок. Та, истошно взвизгнув, вскочила на лапы и ошалевшими, пьяными спросонья глазами уставилась на хозяина.
– Ну, что ты?! Успокойся… Тебе кошмар приснился, – гладя собаку, уговаривал Федор.
Сообразив, что ему ничто не угрожает, Темка зевнул, разинув пасть, словно пациент на приеме у стоматолога. Потянувшись, псина завиляла хвостом и уставилась на хозяина: мол, пора бы и перекусить…
