– Вы правы, – ответила мисс Кэмпбелл. – Я читаю по губам. Если говорят достаточно разборчиво, я понимаю речь почти без труда. Но если собеседник валлиец, или у него иностранный акцент, или, что еще хуже, заикается, я встречаюсь с серьезными трудностями. В нашем учебном заведении царило двуязычие: мы осваивали английский язык, читая по губам и обучаясь произносить правильные звуки и правильно артикулировать, но также мы обучались жестовому языку, в котором много удобного для общения между собой. Я почти тридцать лет преподавала в той же школе, но сейчас там царят коррупция и бессмысленная строгость, переходящая в жестокость. Я оставляю эту работу и ищу место гувернантки. Правда, я никогда не работала с малышами, но отчего бы не попробовать, если вы не против?
Кэтрин вскочила со стула, подбежала к Мэриэнн и обняла ее.
– Дорогая моя, дорогая! – шептала она. – У нас теперь есть надежда. Может быть, Лестер вырастет человеком, которому доступно общество. Может быть, он скажет «мама», и я смогу рассказывать ему сказку про Матушку Гусыню, пока он будет сидеть у меня на коленях. Может быть, я увижу, что он счастлив, что я не нужна ему поминутно, и я посмею родить и других детей.
Лицо Кэтрин было обращено к невестке, и мисс Кэмпбелл не видела, что она говорит. Но Томас не отрываясь смотрел на новую гувернантку.
– Не желаете ли пройти в детскую, познакомиться с Лестером? – спросил он. – А потом мы обговорим условия вашей работы и жалованье. И не стесняйтесь назвать сумму, которая позволит вам не только достойно жить, но и откладывать на старость. Если вы с Лестером понравитесь друг другу, мы с женой закончили страшную эпоху растерянности и отчаяния.
Несколько недель Мэри жила у себя на съемной квартире. Ей не хотелось терять независимость. Хотя в первый же день она убедилась, что малыш был замечательно обаятельным и доверчивым. Пошел к ней на руки охотно и заливисто смеялся, когда она щекотала ему ладошку, приговаривая:
«Десять негритят отправились обедать,
Один поперхнулся, их осталось девять…»
На каждом негритенке она загибала пальчик маленькой ладошки, и Лестер счастливо смеялся, когда все десять пальчиков оказались загнуты и щекотать осталось нечего. Она пощекотала внутреннюю сторону запястья, и он, радостно взвизгнув, положил ей голову на плечо.
Около месяца она приходила утром, а вечерами возвращалась к себе. Вместе с Кэтрин проводила весь день с ребенком, ходила с ними гулять, оттеснив няню, которая теперь занималась только стиркой, детскими супчиками и ночными пеленаниями. Потом, убедившись, что Лестер принял ее за свою, что он восприимчив и пригоден к обучению по оральной методике, она согласилась переехать к Лонгманам, обговорив заранее свободу отлучаться из дома, не спрашивая разрешения, и три выходных дня в месяц.
Теперь Кэтрин могла иногда уйти из детской и заняться другими делами, а то и вовсе выйти в город и пройтись по Тоттенхэм-Корт-роуд или по Пикадилли. Но она очень любила следить, как Мэри носит Лестера на руках, положив одну его ладошку себе на грудь, а другую – на свое горло, и поет во весь голос:
Или сажает его на специальный детский стульчик, кладет ручку малыша на свое горло, а другую – на губы и говорит громко и четко:
– Мама.
После этого она кладет свою ладонь на младенческие губки и горлышко, и он, пытаясь подражать, двигает шейкой и открывает рот. Терпение мисс Кэмпбелл было безграничным, так что Лестер сказал слово, которое можно было принять за слово «мама», когда ему исполнилось пятнадцать месяцев. К трем годам он понимал по губам пять или шесть десятков слов. Знал, какого цвета каждый предмет, и с удовольствием, хотя и не очень отчетливо, называл цвета вслух, умел считать до десяти и обожал это демонстрировать. Врач, который наблюдал за ним, был в восторге.
Тогда Лонгманы решили, что могут себе позволить еще ребенка. Возвращение Тома в супружескую спальню после двухгодичного затворничества в кабинете было событием куда более счастливым, чем первая брачная ночь. Утром Кэтрин подарила Мэри Кэмпбелл золотую брошь – диск диаметром чуть больше дюйма с эмалевым ангелом (из тех, что расположены внизу картины Рафаэля «Сикстинская мадонна»). Окружность броши была покрыта маленькими бриллиантиками. Вещица была дорогая, досталась Кэтрин от покойной бабушки, но она рассталась с ней без всяких сомнений, а Мэри взяла с благодарностью и без колебаний. До школы оставалось четыре года – несметные труды и заботы, но никакого отчаяния.
Лонгман купил Лестеру пони и пару раз в неделю ходил с ним в парк, где ребенок поглядывал со своего седла на других детей. Он еще никогда не играл с ними, но уже испытывал интерес к их занятиям, хотя пока не осознавал, что они нормальные, а он глухой.
