И Марта познакомилась с подходящим молодым человеком из респектабельной семьи. Джеймс Финнеган был молодым, но уже преуспевающим барристером[27]. Человеком образованным, воспитанным и понимающим толк в прекрасном. Он был старше Марты на десять лет, и внимание его льстило восемнадцатилетней девушке. Финнеган просил ее руки и получил ее. Джон и Алиса были вполне довольны. И Роберт оценил редкостную способность Финнегана к серьезным и взвешенным рассуждениям на темы, далекие от обычных застольных бесед. Свадьба состоялась в мае, и молодые уехали на два летних месяца – каникулярных в судебной системе – путешествовать по Европе.
Северная Африка, сказочные страны Магриба стали профессиональным интересом молодого историка. Роберт Кавендиш опубликовал в серьезных научных журналах несколько статей об эпохе султана Ахмада II аль-Мансура. И статьи эти вызвали интерес специалистов. Британский музей пригласил его стать хранителем коллекции арабских раритетов. Теперь Роберт Кавендиш мог жениться. Они обвенчались, сняли дом в тихом районе и зажили жизнью обеспеченных лондонских горожан.
Первое время Роберт рассказывал жене о новых приобретениях музея, об экспедициях в пустыне, тяжеловесных египетских пирамидах и изящных арабских минаретах. Она выслушивала его, не перебивая, но и не поддерживая разговор. Убедившись, что он закончил, говорила несколько слов о погоде, хозяйстве или общих знакомых и удалялась в свой будуар или на кухню. Роберт оставил разговоры об интересных предметах за пределами семьи – жена была хороша собой и неглупа. Они не ссорились. Иногда приглашали к обеду или на чай его коллег по университету и музею. Тогда беседа была оживленной и увлекательной, и дамы принимали в ней приятное, вполне уместное участие. И Элинор умела сказать за столом что-то милое и забавное. Но наедине они говорили мало.
К удивлению мужа, в отношениях интимного свойства Элинор оказалась куда более пылкой, чем он мог ожидать от дамы ее круга и воспитания. Иногда – и поначалу это его изумляло и забавляло – она сама была инициатором телесной близости. Разумеется, Роберт никогда не обсуждал этого аспекта супружества с отцом, но оставался в убеждении, что порядочная женщина покоряется своему долгу, и обязанность хорошего мужа и семьянина – не докучать ей более необходимого. Однако в постели он чувствовал, что не надоедает ей, а, напротив, она сама ласкает его тело, целуя не только лицо, и, доведя его до потери всякой сдержанности, возбуждается и приходит в экстаз, как вакханка или (и такое иногда мелькало в уме) дама полусвета. Но Роберт не был в претензии. Его тянуло домой. Он знал дни, когда она не могла отвечать его притязаниям, и нетерпеливо дожидался их окончания. В иные ночи они соединялись по два и три раза. Утром, собираясь на службу, он видел, что она заснула, не успев снова надеть сорочку и чепец. Ее тело было почти открыто его взгляду и манило вернуться в постель, но Роберт был человеком долга и к десяти часам всегда должен был находиться в служебном кабинете. Он выпивал чашку кофе, брал цилиндр и трость и выходил на лестничную клетку. Разумеется, он стеснялся горничной и надеялся, что жалованье ее, чуть не в полтора раза большее, чем то, на которое могла рассчитывать малоопытная служанка, побудит ее не рассказывать подружкам, в каком виде просыпается госпожа. Однако, когда Элинор забеременела, изменившееся тело жены, ее тугой живот с вызревающим внутри человеческим зародышем стали вызывать если не брезгливость (Роберт искал другое, более достойное слово), то осторожность, опасение что-нибудь повредить. Врачи и благопристойность требовали прекратить супружескую близость, но Элинор бесилась даже от намека на это, и Роберт выполнял свои обязанности как умел.
Теперь он дольше задерживался в музее, а дома начал писать рассказы о приключениях лондонского сыщика. Когда рассказов набралось больше десятка, он сложил листы в папку, упаковал в оберточную бумагу, перевязал ленточкой и отправил с камердинером мистеру Томасу Лонгману с личным письмом. Лонгман прочел рукопись и попросил Кавендиша наведаться в его контору. Разговор был приятным. Быстро выяснилось, что они оба выпускники Хэрроу, и это сблизило их, как если бы у них были общие тетушки. Они пили отличный коньяк и беседовали о раскрытии преступлений, литературе, истории, музейном деле и Северной Африке. Лонгман понравился Кавендишу чрезвычайно. Издатель сказал, что напечатает сборник рассказов, хотя и не может предложить за рукопись значительной суммы. Кавендиш отмахнулся от обсуждения гонорара и сказал, что если бы искал заработка, то мог бы читать лекции по истории арабского мира в университете.
– У вас увлекательные рассказы, – ответил Томас Лонгман. – Читателями будет интересно, но, кажется, вас самого они не увлекают.
Роберт расхохотался.
