– Вы правы, – сказал он. – Я пишу и не хочу отказаться от этих приятных часов, когда на бумаге появляется то, чего не было еще минуту назад: люди, события, обстоятельства… Но мне остро не хватает желания описывать пейзажи, погоду, перелетных птиц, звездное небо, закаты, перекличку соек-пересмешниц и гулкие звуки шагов в туманное утро на окраине Ислингтона.
– Ясно, ясно, – улыбнулся Лонгман. – А что вы скажете об описании базаров Касабланки? Садов Марракеша и восхода над Долиной Царей? Напишите роман о том, что вас действительно увлекает, и, если он будет таким великолепным, как я предчувствую, вас ждут гонорар и слава.
С этого момента жизнь Кавендиша переменилась. Он по-прежнему был хранителем бесценной коллекции и вел небольшую исследовательскую работу, но теперь ценил свою службу в основном за то, что она давала возможность два-три раза в году выезжать на Ближний Восток и в страны Магриба.
Когда сыну исполнилось три года, жена родила ему дочь. Он любил детей, ежедневно заходил в детскую, с удовольствием играл с ними и отвечал на детские вопросы, но центром притяжения для него был кабинет со стопками бумаги, остро отточенными гусиными и новыми, металлическими перьями, с толстыми томами на английском, французском и арабском языках и рукописями, которые рождались ночами и занимали большую часть его внимания. Его романы действительно были удачными, и фамилия Кавендиш становилась известной в литературном мире.
В первый раз он очнулся от своего литературного морока, когда умер отец. Это произошло неожиданно, и Роберт был глубоко опечален. По наследству он получил магазин и первый этаж дома, где тот располагался. Второй, жилой, этаж достался тете Алисе – она прожила в нем полжизни и теперь осталась в одинокой, но красивой и устроенной по ее собственному вкусу дорогой квартире. Марта получила свою долю наследства еще раньше – в качестве приданого, которое она принесла своему мужу. В завещании отец просил ее взять из дома и магазина любые вещи, которые ей дороги и любимы. Марта забрала чайник с японками, беседующими в саду у павильона. Она тысячу раз рассматривала этих женщин и полагала, что та, которая сидит на циновке, поджав ноги, хозяйка. А две другие, роскошно одетые в многоцветные кимоно и оби и со сложными прическами, поблескивающими драгоценными заколками, ее придворные дамы, подающие госпоже кувшинчик саке.
Второй раз Роберт отвлекся от своих рукописей, когда жена покинула его, сбежав с флейтистом из Королевского симфонического оркестра. Он удивился и вынужден был погрузиться во множество хлопот: дети, содержание сбежавшей жены, развод… Но никакой личной досады, ревности и огорчения не испытал. Теперь он сам давал распоряжения экономке и указания гувернантке. Тетя Алиса частенько навещала их, и Марта тоже стала частой гостьей в их доме. Она как раз выбрала школу для своего старшего мальчика и уверила Роберта, что это хороший, тщательно продуманный выбор и для его сына, да и двоюродным братьям будет гораздо легче свыкаться с незнакомой обстановкой вдвоем.
Отправив сына в школу, Кавендиш продал отцовский магазин со всем его содержимым и понял, что он не то что богат – об этом не было и речи, – а просто не стеснен в средствах. Тогда он покинул должность хранителя в музее, оставив за собой малооплачиваемое, но почетное место консультанта по арабским раритетам, и стал профессиональным писателем. Сюжеты, персонажи, судьбы, вплетенные в историю, влияющие на нее и ею же формируемые, роились в его голове день и ночь. Будучи человеком организованным, он уважал распорядок дня и положил себе работать не долее, чем до шести часов, оставляя вечера для семьи и общения с друзьями. Но иной раз вставал и ночью, чтобы записать какую-нибудь черточку внешности своего персонажа, которую отчетливо увидел между явью и сном. Спал он неважно, и доктор не рекомендовал нарушать ночной покой работой. Но жены, которая не позволила бы такого беспорядка, рядом не было. Да он и не собирался жениться. Пару раз в месяц он посещал милую учительницу музыки, оплачивал ее квартиру и охотно делал ей недорогие подарки. Она не была страстной и умелой в любви, но любила его рассказы, кажется, больше, чем его тело, и чувствовала себя счастливой, считая, что принадлежит (хотя и частично) великому человеку.
