Дед что-то путал от огорчения, но было ясно: у него дома произошло ужасное событие. Что это могло быть, Роберт не знал. Мама умереть не могла. Но, может быть, она заболела – это он мог себе представить. Чувствуя себя одиноким, забытым и испуганным, Роберт заплакал. Как его ни утешали, слезы текли до самого вечера. Перед сном к нему в комнату зашла бабушка с незнакомым печальным стариком. Она сказала, что это портной и что Роберту нужно срочно сшить траурный бархатный костюмчик. В другой раз это бы его обрадовало, но тут он без всякого интереса дал портному обмерить себя и даже не спросил, будет ли у него на груди черный блестящий бант, как у мальчика на картине в отцовском кабинете. У него не было сил объяснить незнакомому старику свой вопрос. Еще пять дней он провел в этом доме и успел поверить, что больше никогда не увидит маму. Говорить и есть, несмотря на уговоры няни и бабушки, ему не хотелось, но гулять он соглашался. Утром, умыв и одев его и с трудом уговорив откусить пару кусочков любимого пирожного, бабушка надевала черный чепец и шаль, брала его за руку, и они вместе ходили по улицам, пока не уставали. Тогда бабушка останавливала извозчика, и они возвращались домой, утомленные прогулкой. Роберт с трудом выпивал чашку бульона и укладывался спать. Вечером он гулял с няней. В день похорон дед нанял карету, и они втроем поехали на Бромптонское кладбище. В толпе одетых в черное он увидел отца и новую няню с колясочкой. В коляске плакал младенец. Няня вынула сверток, обернутый в черный муар, и стала укачивать его на руках. Так Роберт впервые увидел Марту. С кладбища они вернулись домой.
Осенью Роберт пошел в первый класс приготовительной школы. Он был милым мальчиком и знал трудные слова, поэтому нравился учителю. Не боясь быть несправедливо наказанным, он чувствовал себя в школе неплохо. Учился лучше других. Но когда уставал или скучал на уроке, его утешала мысль, что еще немного – и уроки закончатся, за ним придет кто-нибудь из слуг, и он вернется домой к Марте. Он будет щекотать нежные душистые складочки под подбородком и на внутренней стороне милых локотков, а она – смеяться и издавать грудные теплые звуки, которые означают, что она его любит и не хочет, чтобы он уходил.
Почти все время, свободное от уроков и чтения, Роберт проводил, ползая с Мартой по полу детской. Говорить она начала поздновато, около двух лет, зато сразу правильно, целыми предложениями и используя неожиданные, необязательные слова. Иногда, не в силах сдержать восторга, Роберт стучал в кабинет отца и пересказывал ему слова Марты. Отец восхищался и смеялся, но казалось, не вполне искренне. Вообще Джон стал медлительным и сонливым. Не показывал сыну новых антикварных приобретений, почти ничего не рассказывал, хотя иногда давал почитать интересные книжки.
Однажды тетя Алиса, мамина сестра, навещавшая их несколько раз в неделю, постучала в кабинет отца, и они, по-видимому, поссорились. Роберт слышал, стоя в коридоре, как тетка говорит громче, чем он мог ожидать от воспитанной дамы:
– Я любила Маргарет не меньше, чем ты, и тоскую по ней каждый день. Но так нельзя! Ты забросил детей. Не разговариваешь с Робертом, не играешь с Мартой. Дети абсолютно осиротели, как будто у них нет не только матери, но и отца! До каких пор это будет продолжаться?
Джон отвечал что-то тихим голосом, и Роберт сообразил, что попросту подслушивает у дверей. Ему стало стыдно, и он вернулся в библиотеку. Через полчаса отец и тетка сообщили, что теперь тетя Алиса переезжает к ним в дом. Ее кровать будет стоять в будуаре матери. Они заведут котенка и большой аквариум с рыбками, а летом все вместе поедут на море – может быть, в Италию – и там дети научатся плавать.
Через несколько лет, когда Роберт уехал из дома в школу Хэрроу и остался ночью в дортуаре с другими мальчиками, он, лежа без сна, в первый раз осознал, что тетя Алиса, когда взяла на себя всю ответственность за детей сестры, была молодой, привлекательной и обеспеченной вдовой капитана, погибшего на Крымской войне.
Отец больше не женился, и тетка не вышла замуж.
В школу Марту не отдали. К ней приезжали учителя, а музыке, рисованию и языкам, французскому и итальянскому, Алиса учила ее сама.
И с гувернантками ничего не получилось. Первая была сущей мегерой. За невыученную молитву она попыталась отхлестать воспитанницу линейкой по пальцам. Алиса, услышав из гостиной Мартин захлебывающийся плач, ворвалась в детскую и уволила старую дуру, не слушая оправданий, сводившихся к тому, что не существует систем воспитания, исключающих наказания.
