Через девять дней пароход причалил к Элис-Айленду. Смутно соображая от волнения, Берл вместе с другими эмигрантами прошел в большой регистрационный зал, показал свои настоящие документы и был зарегистрирован как Берл Берман, еврей из России, девятнадцати лет. Глазных болезней, парши, хромоты, чахотки и кожной сыпи у него не обнаружили. Один чиновник дал ему фанерные треугольнички и ткнул в картинку, на которой был нарисован кораблик, сложенный из таких треугольников. Уставший, потрясенный и недоумевающий, Берл сложил дощечки, как на картинке, и чиновник что-то написал в его карточке, после чего ему разрешили выйти на лестницу. На широкой площадке стояла доброжелательная, спокойная женщина. Она сказала на идише, что левый пролет ведет к парому в Нью-Йорк, а правый – к кассам на железную дорогу. Не раздумывая, Берл повернул налево. У него был адрес общежития для молодых евреев в нижнем Ист-Сайде на Второй авеню. На пароме он простился с семейством Бройдо, и брат госпожи Бройдо, встречавший свою родню, посадил его на конку и сказал кондуктору, где его высадить. Так Берл прибыл в Нью-Йорк.
В общежитии он мог бесплатно прожить три дня. Потом следовало найти жилье и работу. Угол в подвальчике он нашел тут же на Ривингтон-стрит, но работы в еврейском квартале отыскать было невозможно. Множество народу слонялось по тротуарам в поисках любого копеечного заработка. Он бродил по улицам, осваивая квартал за кварталом. Расширяя круги, забрел в Маленькую Германию. Тут немножко понимали на идише, и он объяснил кондитеру, что умеет месить тесто и стоять у печи, так что хозяин сможет за два доллара в день снять с себя тяжелую работу. Он и правда помогал матери месить тесто на хлеб, к тому же знал рецепт субботней халы, поэтому свои два доллара отрабатывал честно. В четверг он сказал хозяину, что в пятницу должен закончить раньше, а в субботу работать вообще не может. Хозяин не понял, чего хочет подмастерье, но, будучи человеком добродушным, кивнул и ответил: «Алзо гут»[40].
Вечер пятницы Берл провел в синагоге. На ужин его пригласил хозяин подвальчика, в котором он снимал угол. В субботу были сдобная булочка, молитва и неторопливая прогулка до Центрального парка. Нью-Йорк поразил его своей красотой и величием.
В воскресенье кондитерская оказалась закрыта, а в понедельник хозяин сердито отчитал его за прогул. Берл понял, о чем речь, но решил пока работать молча. В четверг он уже сумел объяснить хозяину, что в субботу работать не может – еврейский Бог не позволяет. Хозяин был очень недоволен. В понедельник он отдал Берлу десять долларов и молча указал на дверь.
Теперь это стало главной проблемой: в еврейском квартале работы не было, а в христианских субботний покой назывался прогулом. Берл уже немножко говорил по-английски. Он был приятным, смышленым, проворным парнишкой, и его брали то на стройку, то на фабрику. Он работал очень старательно, но через две – хорошо, если три недели его увольняли. Берл забирал заработанные деньги и уходил. Он не мог работать в субботу, но совестился, что подводит славных людей, которые показывали, что надо делать, платили четыре-пять долларов в день и были снисходительны к его ошибкам новичка. Все это он описывал в письмах домой и к Басе. Воскресенье было свободно, и он, хотя и писал только правду, всегда находил что-нибудь смешное и трогательное для рассказа. Причем одну историю не пересказывал в двух письмах. И мама, и Бася писали, что читают его письма всей семьей. Сначала то, что получили мама и папа с братьями, а потом кусочки из писем, которые получила и читала вслух Бася. Кое-какие строчки из писем к Басе не подлежали оглашению…
В ответных письмах родители писали, что жизнь дорога, продуктов очень мало. Мельницу отобрали, и отец с братьями теперь просто работают на ней за паек муки. Но это еще большое счастье. Другого мельника убили во время погрома, а хозяина лесопилки расстреляли пьяные петлюровцы.
Четыре месяца Берл нанимался здесь и там и в конце концов понял, что работать и зарабатывать он может только по своим правилам. На пятьдесят долларов, скопленных за это время жесточайшей экономией, он купил на рынке спицы, нитки, булавки, фабричные кружевные воротнички, иголки для примуса, фитили для керосиновых ламп – всё, до чего додумался сам и что посоветовала госпожа Бройдо, которая жила теперь неподалеку и в семействе которой он раз в месяц проводил субботу.
В воскресенье утром он вытряхнул на кровать одежду из чемодана, служившего ему платяным шкафом, наполнил чемодан товаром и отправился на вокзал. Не зная, куда ехать, Берл купил билет на ближайший поезд, который шел на север. Он смотрел в окно – город никак не кончался. Часа через два пошли фермы, огороды, рощицы, речушки, не огороженные набережными, и Берл, сказав вполголоса «Адонай элохейну – Адонай эхад»[41], сошел на первой остановке.
