Ариэль был славным ребенком. Разумеется, несмотря на возражения молодых, Арье снял им другую квартиру, попросторнее, с большой светлой детской, где за занавеской стояла кровать няни. И няню, полную, но подвижную добродушную немку лет сорока, он оплачивал, не тратя времени на споры с сыном. Мадлен сама кормила малыша и была занята с ним чуть не весь день. Хотя стирку и глажку пеленок, уборку детской и ночные вставания брала на себя няня, но и Мадлен дважды в день гуляла с колясочкой, кормила и перепеленывала Ариэля. А купали его они с Давидом. Вдвоем. Это было лучшее время в сутках.
Вообще-то времени доктору Айнгорну не хватало. Он пользовался уважением пациентов, персонала, начальства, однако ему потребовалось немалое мужество, чтобы записаться на прием к заведующему отделением и попросить у него позволения посещать в рабочее время университетские лекции на кафедре оптики. Дело было неслыханным, однако Давид упорствовал, настаивал, что его профессиональные возможности расширятся, если он сумеет создать новый прибор, позволяющий измерять кривизну хрусталика и осматривать глазное дно. Прошение добралось до директора больницы. В конце концов благодаря великолепной репутации Давида и нескольким неофициальным разговорам его отца с управляющим медицинским департаментом Эльзаса разрешение было получено. В нем было сказано, что доктору Айнгорну разрешается в течение полугода посещать в рабочее время университетские лекции на кафедре оптики физического факультета с условием, что он успешно сдаст экзамен по пройденному курсу и, сверх того, предъявит администрации больницы положительный отзыв от заведующего кафедрой оптики. В противном случае с него будут взысканы деньги, полученные им в виде жалованья за все пропущенные часы. Разумеется, он получил отличный балл, и кафедра, заинтересовавшись его идеей, оплатила необходимые для прибора детали и помощь квалифицированного лаборанта. Это был первый офтальмоскоп Айнгорна. Он переписывался с самим Гульстрандом, создавшим первый в мире электрический безбликовый офтальмоскоп, и получил одобрение первооткрывателя направления. Аппарат Айнгорна был меньше, показывал четче и позволял видеть почти все глазное дно, а не только его середину. Давид получил патент на свое изобретение – на этом настоял отец. Самому Давиду вечно не хватало времени на бумажную волокиту, но Арье был непривычно и почти неприлично настойчив, и изобретение зарегистрировали должным образом. Теперь диагностика глазных болезней вышла на совсем другой уровень. Речь больше не шла о предположениях и вероятностях. Новый офтальмоскоп стал сенсацией. Давид потратил массу времени на демонстрацию его по всей Германии. Приглашения поступали из лучших глазных клиник Берлина, Мюнхена и Дрездена. Теперь больница охотно разрешала ему отлучки и даже частично оплачивала проезд и провоз багажом все-таки довольно громоздкого нового прибора. Когда оказалось, что многие европейские центры желали бы приобрести новый аппарат, Арье на паях с больницей вложил деньги в небольшую оптическую мастерскую. Университетский приятель Давида, оптик, и двое рабочих занимались сборкой офтальмоскопов и рассылали их по заказам в Европу, Америку и даже в Россию. Патент давал изобретателю надежную прибыль, так что банковский счет молодых Айнгорнов стал нешуточным. Давид бросил вечернюю работу в частной клинике и по вечерам занимался усовершенствованием своего первого аппарата. Он хотел превратить его из напольного в настольный, не утратив точности. Работал дома и успевал при этом по вечерам, не прекращая писать или чертить, поболтать с Ариэлем, рассмотреть и похвалить его рисунки, сделав перерыв, поужинать с семьей, а после того, как Ариэля уложат спать, посидеть за чаем с Мадлен, рассказывая ей, каким важным, бородатым он станет через несколько лет и каков будет его непререкаемый авторитет. Разыгрывал сцены, как трепещущий студент задает ему вопрос, а он, профессор Айнгорн, дребезжащим голосом надменно отвечает: «Некогда мне заниматься глупостями, юноша! Читайте собрание моих сочинений, том восемьдесят четвертый, страницы с одиннадцатой по девяносто третью». Мадлен хохотала, придерживая кругленький животик. Они ждали второго ребенка. Элизабет снова приехала за месяц до родов. Они с Мадлен по-прежнему были очень близки, и однажды, когда они вдвоем купали шестилетнего Ариэля, мать, близоруко глядя на маленький детский член, спросила Мадлен, нет ли у ребенка какой-то аномалии.
– Мы поговорим об этом позже, мама, – ответила Мадлен.
Когда выкупанный и причесанный Ариэль в нарядной пижаме заснул в своей кроватке под журчание сказки, Мадлен рассказала матери про обрезание. Элизабет вздохнула.
– Пожалуй, не буду говорить Лестеру, – решила она. – Дело это интимное. Кроме жены Ариэля, никого не касается. Да и она, думаю, не окажется внакладе? Как считаешь? У тебя есть опыт.
Мадлен чуть порозовела и хихикнула.
– Если Давид тебя просил, устоять было невозможно, я понимаю, – заключила мать.
Роды прошли легко. Девочку назвали Лиспет.
