Курта уже уложили – он был нездоров. На врачей тратиться не приходилось – была бы нужда, товарищ Давида, профессор педиатрии, посмотрел бы ребенка бесплатно. Но Давид следил за внуком сам. Слушал легкие несколько раз в день – то стетоскопом, то приложив ухо, а иногда большой ладонью, поглаживая голенькую детскую спинку, улавливал хрипы и неровности дыхания. Он уверял, что состояние не ухудшается. Массаж, банки, свежий воздух и хорошее питание – таков был план лечения. Гулять с коляской выходил Ариэль. Он был высоким и голубоглазым – копия деда Лестера. А вот Лиспет из дому выходить не любила. Она была похожа на Давида: небольшого роста, с черными кудрявыми волосами и нос с горбинкой. Она целыми днями работала по дому и возилась с Куртом.
Мадлен поела супа, аппетита не было, но она сильно похудела, и, если отказывалась от еды или оставляла что-нибудь недоеденное, Давид смотрел на нее с такой тоской, что у нее сжималось сердце. Каждую ночь он просил у нее прощения за то, что они переехали в Мюнхен, за то, что сделали Ариэлю обрезание, за то, что он увез ее из Лондона. Она, усталая, только просила, чтобы он спал и дал поспать и ей. Но в эту ночь она решилась и предложила переехать в Лондон. Давид думал о переезде сутками напролет.
– Нет, – сказал он. – Король очень болен. А наследник[75] с Гитлером в наилучших отношениях. Он ездит в Берлин в гости к Адольфу и отзывается о евреях не лучше Геббельса. Если в Англии произойдет то же, что здесь, мы пропали. Мы не можем кочевать по миру. У нас есть только одна ценная вещь. Надеюсь, того, что мы за нее выручим, хватит на переезд. Но не на два! Надо ехать в Америку. Там я смогу работать – мое имя в Америке что-то значит. Пусть не профессором, но где-нибудь в глазной клинике. Мне только пятьдесят четыре, я еще смогу работать лет десять. А если повезет, и пятнадцать. Патенты мои уже истекли, но, может быть, там, в Америке, я смогу отладить еще один аппарат, взять на него патент… и тогда… Тогда ты отдохнешь, моя дорогая. Там Ариэль сможет найти клиентов или работу в серьезном архитектурном бюро. Там Лиспет не будет бояться всех незнакомых и Курт… ему будет хорошо там.
– Дед сделал этот подарок на день моего рождения, – сказала Мадлен. – Он был очень болен. Мы приехали к нему – он уже не вставал с постели. Я страшно обрадовалась, не хотела выпускать из рук. Но он подозвал меня к себе, попросил всех выйти и сказал, что это вещь очень дорогая и если когда-нибудь в жизни мне понадобится большая сумма денег, то ее можно будет продать. А если моя жизнь сложится счастливо, то я должна передать ее своему сыну или дочери с теми же словами. Мне только исполнилось десять, но я поняла важность его слов, и он увидел, что я поняла.
Моя жизнь сложилась счастливо, но деньги нам сейчас нужнее, чем в любой другой момент жизни. Посмотрим, что нам дадут за нее на аукционе.
В газете
Последний день Суккота в 1935 году пришелся на пятницу 19 октября. Оба семейства обедали в последний раз в сукке у Берманов. Погода была прекрасная. Берл предложил Давиду выйти погулять после обеда. Они надели пальто и шляпы и вышли на улицу. Берл был в отличном настроении, Давид задумчив.
Мужчины неторопливо шли вдоль тихой улицы и говорили о пустяках. Воздух был так прозрачен, что казалось, будто у домов, деревьев, облаков и немногих автомобилей появились новые детали, которых не было прежде. Все краски осени стали ярче и играли теперь множеством оттенков желтого, зеленого, золотого и красновато-коричневого. Давид припомнил, как в детстве впервые надел очки и убедился, что мир намного интереснее, чем тот, к которому он привык. Стекла окон блестели, будто их только что вымыли, а кружева занавесок выглядели свеженакрахмаленными. Они вышли к Гудзону и пошли вдоль реки. Два невысоких джентльмена – один помоложе, бородатый, плотный, в прекрасном пальто и дорогой шляпе, другой постарше, гладко выбритый, худой и элегантный, несмотря на хромоту и пальто, какие носили десять лет назад.
Давид не пользовался тростью, и через полчаса прогулки хромота его стала более заметна.
– Присядем, – предложил Берл.
Они уселись на зеленую, с витыми чугунными перилами скамейку, которые были расставлены вдоль берега под облетающими кленами.
