– Да, про лагерь… – начал Давид, пока Берл точными движениями разрезал утку и накладывал жаркое на передаваемые ему по одной тарелки. – Я оперировал около трех месяцев, и некоторые мои пациенты даже поправились. Работы было очень много, шрапнель – ужасное оружие. Я уже почти не боялся подходить к операционному столу, но наши рвались к Парижу, госпиталь передислоцировали в Шампань, и у самого Реймса шестого февраля пятнадцатого года, во время контратаки французов, я попал в плен. Не помню, как это произошло, на всех палатках были огромные красные кресты, но, видно, какая-то ошибка. Я не верю, что французы сознательно обстреляли госпиталь. Я потерял сознание и пришел в себя уже в лагере. И не в качестве врача, а пациентом. Хирург-француз был более опытен, чем я, так что осколок в легком меня не убил, а осколок в ноге напоминает о себе только легкой хромотой. Через три недели меня выписали, и я вышел из райских условий лазарета, где у каждого были кровать, одеяло и ежедневная миска горячего супа, в бараки лагеря Форт де ля Мотт-Жирон в департаменте Кот д’Ор. Это в Бургундии, совсем рядом с моим домом. Там было, – профессор подыскивал подходящее слово, – нехорошо. Кто-то устроился в жуткой тесноте в бараках, а я и еще человек сорок остались снаружи. Французы охранники помогли соорудить навес от дождя и выдали по соломенному матрасу, но ветер, от него защищала только шинель. И еды было совсем мало. Я с моим послеоперационным хроническим воспалением легких не имел особых шансов выжить в таких условиях. Но однажды, четвертого марта, во время утреннего построения начальник лагеря самолично приказал всем евреям выйти из строя. Нас оказалось сорок шесть человек. И нам сообщили, что еврейская организация «Бней-Цион» оплачивает для нас строительство синагоги и кошерной столовой. Вероятно, помимо официальных пожертвований, кое-что перепало и самому коменданту. Потому что в тот же день нашелся каменный закуток форта, который признали совершенно лишним и снесли. А потом мы стали строить деревянную синагогу и столовую. Столовую с кухней – в первую очередь. Я плохой строитель, но такого энтузиазма не испытывал со студенческих лет. Среди нас были один инженер и один кровельщик. Остальные очень далеки от строительства – учителя, раввин, музыканты, два портных и четыре фармацевта. Мы построили себе столовую за шесть дней. Среди нас оказался и повар. И «Бней-Цион» снабжала нас продуктами. Я помню вкус первой чашки горячего кофе с молоком. Это был эрзац-кофе с порошковым молоком и кусочком сахара. И клянусь вам, это был вкус жизни. В канун субботы в лагерь доставили еще сорок шесть мисок и ложек и большую кастрюлю. Это означало, что царицу-субботу мы почтим мясным супом. Это означало также, что я, возможно, смогу выжить и увидеть Мадлен, своих детей и маму с папой. А пасхальный седер[69] двадцать девятого марта мы провели за настоящим праздничным столом после молитвы в синагоге, где, правда, не было ничего, кроме дощатого шкафа, в котором хранился настоящий свиток Торы – подарок нам от евреев Бургундии. Мы сидели вокруг стола умытые, причесанные и счастливые и читали Агаду[70], где было сказано, что мы свободны, пели «Эхад ми йодеа» и «Хад гадья»[71].
Стол тем временем преобразился. Грязную посуду убрали, перед каждым поставили десертную тарелочку, а середину скатерти заняли вазы с фруктами, миндаль, маленькие печеньица и цукаты всех цветов.
– Я не знал, – сказал Берл, – что французы были так великодушны к евреям… после дела капитана Дрейфуса[72] я полагал, что от них трудно ждать юдофильства.
– Нет, – сказал Давид. – Они не чинили никаких препятствий. И для лютеран построили кирху – это уже Красный Крест. Вообще, об этом мало говорят, но и у немцев в лагерях военнопленных для евреев были походные синагоги и кошерная еда. Всего только двадцать лет назад. Невозможно поверить. – Давид замолк.
– Мы благодарим вас за прекрасный вечер, – сказала Мадлен. – Курту пора спать.
Берманы завтракали рано, как только Берл с Янклем возвращались с утренней молитвы. После завтрака из обязательных дел у Баси был урок музыки. Учительница очень просила не прерывать на каникулах упражнений для беглости пальце. Рохл играла гаммы и ганоны под поощрительным взглядом матери. Только полчаса, не забывая про радость суккота. Дальше был коротенький урок с Хаей. Ей было четыре – время учиться буквам святого языка. Они обе любили это занятие: сначала узнавать знакомые буквы в красивой книжке «Алеф-бет», а потом рисовать самой, не жалея бумаги, «ламеды» с огромными гребешками, «далеты», как воротца без левой стеночки, и «йуды» – мелкие, но задорные, как капли дождя. Закончив с этими делами, Бася подхватила приготовленный спозаранку пакет, отдала распоряжения кухарке и, предупредив Рейзл, накинула шаль и вышла из дома. По-девичьи резво она перебежала через улицу и стукнула дверным молоточком к соседям. Мадлен открыла, и было видно, что она рада Басе. Они обнялись, как давние подруги.
