– Я принесла шторы на окна, – сказала Бася. – Не годится, когда все нараспашку.
– Правда! – живо согласилась Мадлен. – И я не переношу незанавешенных окон и голых лампочек без абажура. Такое каждого ввергнет в тоску. Но один абажур у меня есть. Верите, я привезла его в шляпной картонке вместе с моей шляпой. Пойдемте, посмотрите!
Они поднялись на второй этаж и вошли в спальню. На полу лежали два аккуратно застеленных пледами матраса. На знакомом стуле висел утренний халатик Мадлен, у стены стояли картонные коробки с бельем, шерстяными вещами и десятком книг. На подоконнике – зеркало в резной рамке и щетка для волос.
– Смотрите, – сказала Мадлен и показала наверх.
Под потолком висел прелестный соломенный абажур с зубчатым ажурным краешком, затейливо украшенный цветами и бантом. Бася залюбовалась.
– Это шляпка моей мамы, – весело пояснила Мадлен. – Мама чуть не утонула, спасая ее в семилетнем возрасте. А вытащил маму из пруда друг ее брата, дяди Оливера. Он стал моим папой.
– Какие у вас интересные истории, – сказала Бася. – Хотя, если подумать, и у нас с Берлом есть что рассказать. Но давайте займемся окнами.
Они спустились в гостиную и прикинули принесенные Басей шторы на большое окно, выходящее на улицу. Оказалось, что занавеска и длиннее, и значительно шире, так что, как ни присборивай, ткани слишком много.
– Ну что же, – сказала Бася, – ножницы у меня с собой, а иголки с нитками найдутся у вас. Мы из этого выкроим еще занавеску в вашу спальню и небольшой воланчик на окно в комнате Лиспет.
Через десять минут обе женщины подшивали кремовый тюль. Помолчав с полминуты, Бася попросила:
– Расскажите, как вы оказались в Германии и как оттуда выбрались.
– Охотно расскажу, дорогая, – согласилась Мадлен. – Нам еще шить и шить… Давид вернулся с войны в мае пятнадцатого года. Его отпустили, когда врач в госпитале заподозрил туберкулез. Красный Крест организовал доставку через линию фронта. Он действительно был очень плох, когда вернулся: температура и изнурительный кашель. И нога не заживала, он был истощен и страдал цингой. Но от туберкулеза Господь сохранил. Разумеется, его отец, Арье, организовал ему лучшее лечение. Я говорила: мой свекор был банкиром… – Она примолкла, задумавшись, и продолжила: – Хотя в Страсбурге с продуктами было трудно, для нас доставали неснятое молоко, свежие сливки и натуральный кофе из Бразилии. И лекарства, какие только приходили в голову его врачам. Не важно, продавали ли их в Париже или в Сан-Франциско. К июлю Давид был почти здоров. Он прихрамывал, как и сейчас, но уже не походил на скелет. И он вернулся к работе и снова оперировал. И знаете, дорогая, на жизненном пути бывают такие моменты, когда ты можешь совершить поворот или идти дальше по той же дороге, по которой идешь. Случилось вот что: Давид оперировал мальчика, раненного во время обстрела. Ребенок ослеп, и ни в Берлине, ни в Мюнхене ему не брались помочь. Мать его списалась с клиникой, где работал Давид, и он сказал, что попробует. Операция прошла необыкновенно успешно. Об этом писали в медицинских журналах. В одном глазу зрение восстановилось полностью, а второй различал свет. Оказалось, что ребенок приходился внуком самому фон Бюллову – бывшему рейхсканцлеру, который уже не был главой государства, но имел огромное влияние. Давид получил благодарственное письмо от деда своего маленького пациента и предложение возглавить отделение глазных болезней в университетской клинике Гроссхарден в Мюнхене, что было сопряжено с получением профессорского звания. Да. – Мадлен снова замолчала. – Если бы ребенок не выздоровел, мы бы теперь жили в своем доме в Эльзасе, были бы гражданами Франции и не верили бы газетам, которые расписывают ужасы антисемитизма в Германии. В шестнадцатом году Давид Айнгорн был самым молодым профессором медицины в рейхе. Ему исполнилось тридцать пять лет. Авторитет, светило. И женщины вились вокруг него так, что – верите ли? – она засмеялась, – я поступила на двухгодичные курсы медсестер, чтобы оказаться рядом. И да, это было продиктовано ревностью, но оказалось единственным правильным нашим поступком после Страсбурга.
А в следующем году Арье, мой свекор, умер от инфаркта. Эльзасская советская республика просуществовала только двенадцать дней, но он услышал о национализации его банка… Давида не было рядом. Сьюзен, свекровь, умерла через полгода. От воспаления легких, как нам сказали, а я уверена, что от отчаяния. Они с Арье никогда не расставались, это была самая любящая пара, какую я видела в жизни. И поскольку Страсбург уже был французским, а единственный наследник имел германское гражданство и воевал во вражеской армии, все, что принадлежало Айнгорнам, по решению суда было национализировано.
Она рассказывала, а дом жил своей жизнью. Лиспет спрашивала, как приготовить курицу. Курт забежал в гостиную и сообщил, что они с папой идут гулять. Давид зашел поздороваться и восхитился красотой занавески, потом предложил дамам по чашечке кофе и ушел на кухню поставить кофейник.
