Выражение «охота на ведьм» столь часто звучит в американском политическом и культурном дискурсе, что уже давно потускнело и затерлось, потеряв часть своей образности. Стоит отметить, что задолго до сенатора Джозефа Маккарти[434]и его комитета по антиамериканской деятельности идея массового преследования определенной группы лиц, представляющих угрозу для общества по мнению этого самого общества, оставалась вполне жизнеспособной на американской политической арене. Вернемся в XVIII век – в Нью-Йорке зимой 1741 года на Манхэттене постоянно горели здания. Белые жители города восприняли эту серию пожаров как знак неминуемого восстания рабов. Скорые попытки найти виновных привели к тому, что более сотни чернокожих обитателей Нью-Йорка было брошено в тюрьму, семнадцать повешены и тринадцать – что звучит особенно пугающе – сожжены, будучи прикованными к позорному столбу[435].
Приведенная ниже газетная статья написана журналистом из Новой Англии. Он четко и недвусмысленно проводит параллели между салемскими процессами (которые, по словам автора, с самого начала усиленно критиковались в Нью-Йорке) и безумной атмосферой на суде над рабами-заговорщиками, замыслившими, по мнению публики и судей, восстание в 1741 году. К середине XVII века фигура ведьмы стала в общественном сознании символом страха, а суд над ведьмой – образцом неразумия и иррациональности. Под очистительным светом эпохи Просвещения ведьма из уголовной преступницы превратилась в метафору[436].
Провинция Массачусетского залива, 1741 год.Сэр,
Я здесь чужак, и в Нью-Йорке меня никто не знает, потому должен попросить прощения за те ошибки, которые я, возможно, совершал, когда пытался положить конец кровавой трагедии, которая затронула и, я уверен, еще может затронуть не только угнетенных чернокожих, но также и белых жителей вашего города.
