Книга (Венок Сонетов). полностью

мысли это же не слова, не только слова… вот этот домик, и забор, и круглый почтовый ящик с торчащей рекламной листовкой – я ведь не стал бы думать: «круглый почтовый ящик», «рекламный проспект», а увидел бы что-то медное и что-то яркое и разноцветное и через секунду бы забыл – но я задумался, как все это назвать, и начались слова… а назвав, упустил собаку и деревце инжира, и араба на стуле у дверей автомастерской через улицу, надо назвать все, все, что просто чувствуешь, и это – обман, потому что чувствуешь, а не называешь,  бесформенная мешанина слов и понятий,  в которой иногда проскакивают фразы – какой уж тут «точный слепок жизни» – перекресток, машина и желтый бордюр не оставишь их себе навсегда

так, а куда теперь? как это будет…

“Por favore, signor… Dove il centro di la citta?”[88]

Оглянувшись, все же (не смотрят ли), я подхожу к мусорному баку. Удача. Несколько полупрозрачных пластиковых мешков с одеждой. Вытащив их наружу и разорвав, я нахожу подходящих размеров (женский, правда) свитер, байковую рубашку со коротковатыми рукавами и махровый банный халат омерзительно оранжевого цвета – подстилка и одеяло одновременно. Запихиваю все это в здоровенную сумку с надписью GUCCI.

И чувствую себя уверенней.

Куда идти непонятно. Описание дороги на Рэйнбоу осталось в рюкзаке и единственное, что я помню – это Пистойя . Я в Пистойе. И мне нужно кого-нибудь найти – такого, подходящего с виду – спросить…

Тихий сонный городок. Несколько магазинов, бары с немногими посетителями, собор в центре. Развалины старинной стены. В Италии я не был восемь лет.

Побродив по узким улицам и никого не обнаружив, я спрашиваю: Estacio? Ferrovia? Chemin de fer? Railway station? – в конце концов меня понимают и отправляют на stazione, вокзал.

На остановке стоит человек с выбритым ирокезом, заплетенным в крашеные дреды, невысокий, худой, нервный, немного пьяный. Из рюкзака торчит гитара.

“Scusa… Tu parla Inglese?”[89]

“Yes, man – what do you want?”[90]

“I am looking for Rainbow gathering...”[91]

И он начинает говорить на достаточно хорошем английском, быстро, дергано, иногда запинаясь – и без остановки.

«Меня зовут Макс, Максимилиано. Меня знают тут все! Макс! Ты увидишь нашу коммуну, Авалон, Долина Эльфов – разве ты не слышал про Авалон?»

«Нет»

Светлый блестящий никель бара, крытые царапанным пластиком столы, орущий телевизор с футболом над стойкой, притянувший к себе полукруг мужчин (много усов и выпирающих из под маек животов), несколько игральных автоматов, занятых сосредоточенными игроками. Не знаю уж, как все – но бармен Макса знает, и, снисходительно улыбаясь, наливает нам за 5 евро две пластиковые 1.5-литровки вина. Взяв стаканы, мы идем за столик.

«Украли рюкзак? В Каннах? Они такие, французы… Ненавижу французов, они все – фашисты. Фашисты и чистоплюи»

«А ты был во Франции?»

«Конечно был. Я всю жизнь путешествую – сейчас из Сицилии. Знаешь Сицилию?  Сицилия – не Франция! И Италия – не Франция! Италия – altra mentalita![92] Италия – это жизнь!”

«Да, конечно», говорю я и смотрю на беготню разноцветных игроков на экране –  вспоминая, как  в детстве смотрел запретный вечерний телик отраженным на глянцевой полировке шкафа, лежа в кровати и притворяясь, что сплю…

«Ни один француз не стал бы возиться с тобой – я тебя не знаю, у тебя нет денег, ничего нет – но ты подошел ко мне, и я сказал: пожалуйста! ты можешь ночевать в нашей коммуне – я показал тебе, где вино – mentalita italiana …»

«Что за коммуна?»