«Потому что я не верю в обман. Потому что так устроен я»
«Есть только один выход – заставь его полюбить тебя!»
Я обнимаю ее за плечи и мягко говорю: «Не для меня, Янка»
. . .
Брызжущий из-за горы рассвет гаснет в цепляющейся за можжевельник туманной дымке.
Наши пальцы измазаны черникой.
На следующий день, после нескольких часов сна (у костра, завернувшись в халат и найденный кусок пластиковой пленки) (
«Слушай, а вот в Италии ты нас порадовал, вот думаем, вообще – бодрый чувак!»
Это Таня с Мишей, в Берлине, через два месяца.
Я удивился (и позавидовал этому «мы»; это очень хорошо: «мы думаем», дается только настоящим, многолетним сиамством).
На самом деле я просто хотел отвлечься от того тяжелого и некрасивого положения, в котором оказался. К тому же, в мишином типи меня всегда легко было найти…
Яна: минуты ворованного счастья
мы лежим, откинувшись назад, подальше от набившей типи толпы, и тихо разговариваем, вытянув промокшие ноги к огню...
Заканчивать надо эту книжку. Потому что она давно превратилась в крик
Я хотел написать:
о том, как мы встречались и расставались – четыре раза за эту осень.
о том, как весь мир отражал мои радость и тревогу, о потоках воды, лившихся с неба несколько недель – я не понимаю как это работает, но суеверно думаю так: дожди обернулись наводнением, затопившим второй раз за лето – на этот раз Южную Францию (между домом Жоэль и типи разлилась река, а я сидел и писал письма – и заметки для будущей книги – которая, казалась мне, будет чем-то небывалым, искренним и прекрасным – слепок жизни и Яны).
о том, как случайно наткнулся на Яну и Штефана на горячих источниках Баньо Петрольо, и прятался, потому что с меня было довольно; как, глядя на них издалека (две чем-то схожие фигурки, обе в красном, держащиеся за руки и смеющиеся) я подумал вдруг: «а ведь красивая пара, все-таки» – и на следующий день уехал
о том, как я ждал, долго – и пытался читать между строк писем – и потом – в Клермон-Ферране, просидев несколько часов на церковных ступеньках, дождался, Яну, приехавшую стопом из Парижа – увидел издалека красный промельк
о том, как мы сидели на стене возле дома Себастьяна в Оверни, в той маленькой деревушке, помнишь? к нам вышел сосед, старый французский партизан (Себастьян:
о севеннской реке, где мы любили друг друга на камне над водой, под остывающим вечерним солнцем
о просторном ночном небе в саду Жан-Пьера
… о том, как, проводив Яну до Нима и вернувшись, я увидел груду одеял – сохранившую очертания двух тел;
две недели я мотаюсь по всей Европе (Нант – Париж – Фрайбург – Мюнхен), растерянный – потом приезжаю в Вену, холодно
и вижу из окна вагона, въезжающего на станцию
ты ходишь в университет, я – в русское посольство, пытаясь получить разрешение вернуться в Россию, а в саду дома – желтые опадающие клены, листья шуршат под ногами, пар дыхания окутывает каждое твое слово
Берлин
Вена
Мюнхен
снова Вена
дождливые дороги и всякий раз, снова – золото в саду
какая все же была красивая осень
Братислава…
не много ли я взял на себя, пытаясь создать все это – по крупицам – заново? Противоестественное крохоборство – радоваться бы мне тому, что было, а не хвататься за призраки и убивать воспоминание счастья – самонадеянный идиот
человеку ведь дано немногое – вот отсюда – до вон там, и промежуток этот невелик, и никак не протиснуться дальше – а пытаясь все же это сделать, получаешь по голове – вот ведь блядское нравоучительство, но, кажется, все так
я просто хотел снова создать Яну в словах.
я сдаюсь, я согласен с тем, с чем соглашаться нельзя; и все же название этой неполучившейся книги должно было стать:
Книга закончена, все, хватит.
