... может, это буду я вспоминать когда-нибудь как самые счастливые дни своей жизни? Как и летом, декорации удивительны: золотая, шумящая, трогательная осень, осыпающая листьями; иногда морозный уже воздух по утрам, но днем все равно солнце. Днем Янка в университете (я сплю допоздна, или хожу счастливый среди дворцов и парков или сижу в университетском компьютерном центре и пишу радостные письма друзьям), а потом бегу навстречу и обнимаю ее плечи в сером пушистом пуловере, а потом мы бродим среди окраинных венских лесов или парков, или по старинным улочкам, или пьем пиво в каком-нибудь ресторанчике потемневшего дерева, а может зайдем в гости к Яну, который понимающе (и, кажется, с жалостью) смотрит на меня, или к словацким друзьям, или покупаем в Billa дешевого, но хорошего и пьяного cuvėe, и валяемся где-нибудь в траве, хохоча, ежик в тумане Мишка и ježiĉka vo mhle Janka, и снисходительные венские дубы, подыгрывая, вихляются пьяно в небе над нами
нет смысла притворяться, что это тоже дневниковая запись, конечно, это пишу я сейчас, прошло полтора года…
* * *27.10.02. Вернувшись домой, усталая Янка начинает готовить ужин, мы одни, Маркуса нет. Раздается телефонный звонок. Яна подходит и я сразу понимаю, что это Штефан. И замираю, внезапно лишенный всех мыслей, кроме одной: я не хочу этого слышать
я начинаю резать овощи, оставленные на столе, нарочито громко грохоча досками и кастрюлями. Когда все уже нарезано, я подхожу и забираю луковицы из застывших рук, режу их и бросаю на сковородку.
Разговор окончен. Яна возвращается на кухню, видит все и буднично говорит: “Dakujem, Miška”. Она продолжает свои хозяйкины хлопоты, но потом резко бросает все и обнимает меня; и я сжимаю ее сильно-сильно, с мужской жадностью – хочу тебя, навсегда! – и потому даже не вполне понимаю сначала ее слова, по-английски, но что-то вроде: «Я долго пыталась понять, что мне делать со всем этим, Мишка, но потом сдалась. Я не могу ничего решить, просто у меня есть две любви, очень разные, даже географически… И я знаю, что делаю тебе больно, прости меня, Мишка, ох, прости…»
этой ночью я люблю ее так, что пропадаю потом в беспамятстве, надолго – а потом вижу белую лунную стену, и звездную карту над головой, и лунное лицо, и шепчу: «Ты мое чудо, Янка» – она не понимает (“Ĉo, moj?” ) – и, следующей ночью, посмотрев в словаре, говорю: “Si moj zazrak”...
* * *28.10.02. В русском посольстве (из-за задернутой занавеси, чтобы не встречаться глазами) мне снова сказали, что необходимо послать запрос в Москву и удостоверить мою личность. «У нас нет оснований вам доверять». Ждать надо месяц, или два… Чувство ускользающей связи.
Как странно – эти люди часть моей родины, о которой я знаю так много хорошего.
Мы сидим в Stadtpark, над каналом, ежимся от холодного ветра и пьем холодное злое пиво. Или, мне кажется – тень тревоги в ее глазах?
Надо уезжать. Можно попробовать в Берлине…
В Москве чеченцы захватили в театре людей и уже убили нескольких.
* * *Хочу ли я отсюда уезжать? да, я хочу в Россию, хотя и стану там собственной тенью, вспоминающей о себе, вспоминавшем о России (уф, какой плагиат)… нет, не это: сегодня ночью (Янка спит под своими звездами, я сижу внизу, за кухонным столом, и пишу) я понял, что радость, простая человеческая радость, мне недоступна.
Внутренней радости во мне нет. Есть другое. Иногда даже тишина, та самая внутренняя тишина, о которой я думал в Севеннах. Но радостна ли она? Нет, не радостна и не безрадостна. Она безразлична. Потому-то мне хорошо с горами, лесом и водой – и неловко с людьми. Ведь в природе есть эта тишина – внешняя, но сродни внутренней, и с ней хорошо, и покойно, но не радостно в человеческом понимании радости. В природе нет смеха, но есть музыка.
