И все было бы хорошо, если б не оставалось остатка простого человеческого желания: такого простого – видеть эти глаза, просыпаясь и засыпая, и родить с ней ребенка, и видеть их вместе – и ребенок был бы радостным (от матери), и
Но как могу я, недобрый и скрытный, с выжженной эгоизмом душой, пытаться затянуть ее в свой мир?!? В нем нет для нее места, если я только не опутаю ее и не привяжу к себе, и тогда сияние радости в этих глазах погаснет и сменится заботой, неуверенностью и усталостью. Зачем тогда нужен ей я,
Когда она со Штефаном, она много смеется. И то, что я пытаюсь ее отобрать – большая гадость, хотя бы потому, что со мной она смеется не так часто, иногда - просто, чтоб развеселить меня.
Я знаю, что она любит меня чисто и сильно, потому что по-другому просто не умеет. Полчаса назад я лежал без сна, и вдруг она повернулась, обняла меня и прошептала:
И даже в любви (противоположности эгоизма) я сумел остаться собой. Потому что сейчас, сидя на кухне со своим блокнотом, я как бы невзначай грохочу чайником и покашливаю, чтобы там, наверху, она знала, что я не сплю. Но она спит, глубоко. Господи, благослови ее сон.
Австрийская немецкая речь с чем-то неуловимо славянским (я вздрагиваю и оборачиваюсь, пытаясь понять); польские, чешские, словацкие, венгерские, сербские имена на вывесках магазинов; фасады домов, отбросивших тень на Львов, Будапешт, Милан, Краков и Дубровник. Мне нравятся империи – открытость и взгляд шире своей маленькой страны, привычка к смеси языков и умов, взрыв дворцов, открытость небу, готовность принять или хотя бы не замечать чужое.
Идя по Рингу к университету, я понял, что Вена потихоньку пробралась в меня, нашла свою лазейку, и со мной останется. Гордая и тихая нежность парков и уличные музыканты в арках дворцов.
В университет я пришел слишком рано, и, дожидаясь Янку, зашел в компьютерный центр, посмотреть почту. Письма от друзей, далекий Питер, ставший небывалым, размытым, ненастоящим. Где я? В непонятной и странной жизни. А может – та жизнь непонятная и странная? Поднятая в метро газета, с фотографиями чеченцев в масках и плачущих женщин. Где-то далеко есть враги, которые меня ненавидят? Почему?
Или, снова – они ворвались в театр для того, чтобы в Вене посольский чиновник засомневался, услышав мою фамилию: Шараев – Басаев, так, что ли? СТОП! ЭТО УЖЕ СЛИШКОМ!
Приходит Янка, и, коротко поцеловав, говорит:
И, через несколько минут – письмо:
оборачиваюсь к соседнему столику – и вижу смеющиеся глаза.
Звонил Штефан. Яна едет на несколько дней в Кельн. Надо уезжать.
Дождь и слишком холодно чтобы идти спать. Кофе из автомата на заправке.
Мелькание фар проносящихся мимо машин или сильно злит, или помогает задуматься.
Почему те немногие, которые мне симпатичны сразу же, инстинктивно – они обычно
Больше ничего не хочу.
2 ноября 2002 года
Тема:
