полуголое тело и схватив осенние сапоги, оказавшиеся впоследствии хозяйскими. Рядом с домом была станция с шершавым названием Шарташ, и Вероника прыгнула в отходящую электричку за секунду до того, как двери захлопнулись. С этого момента начались настоящие скитания, и она быстро начала терять вид и здоровье. Навыки, приобретенные у госпожи-гражданки Бабцер, однако, пригодились. При вокзалах работал довольно обширный контингент проституток, из которых самым младшим было от десяти лет, а самым старшим — за шестьдесят. Помимо сутенеров — таких же несчастных, выброшенных из жизни людей, с них регулярно собирали дань вокзальные блюстители порядка, а часто и прямо пользовались услугами молодых рабынь. Вероника была девушкой заметной, пользовалась спросом и, естественно, чаще других обращалась за помощью в венерологический диспансер. По этой же причине она была жестоко избиваема и лишилась двух передних зубов. С бомжом Суевым она познакомилась не в самую радостную пору своей биографии. Возле мусорных баков, придя на “ништяк” — так на жаргоне бомжей называлось разгребание помойки в поисках съестного. Вначале Суев, почуяв конкурента, хотел удалить Веронику палкой, которой рылся в отбросах, но потом, разглядев в серой полутьме женщину, раздумал бить ее и молча указал на соседний бак. Они подружились и иногда вместе кочевали по людской пустыне Мудоева. Иногда надолго разъезжались, но всегда имели сведения друг о друге через людей своего сословия. К моменту, когда Суев встретил Веронику, они не виделись уже два или три года, и Суев с трудом узнал умирающую подругу, так сильно она сдала. Суев надел на нее свой свитер (премию от хозяина) и отвел к лотку, где купил несколько горячих беляшей и бутылку пива, а потом, после кутежа, отвез ее в свою комнатку в особняке. Хозяин отреагировал на появление бичихи Вероники мрачно, но промолчал, а через неделю предложил Суеву на выбор расставание. Либо с теплым жильем, либо с Вероникой. Соседи уже косятся, подытожил он их вечерний разговор. Конечно, жалко было теплого угла, но Веронику было жальчее. Было ясно, что без него она через несколько дней отдаст концы. Он решил уйти. Хозяин собрал им два чемодана барахла и отвез на своем “мерседесе” в соседнюю деревню, в которой за копейки купил им полуразвалившуюся хатку, владельцем которой был вернувшийся зэк Володя, обретавшийся ныне у незамужних деревенских бабенок. Впрочем, Володя поставил одно условие: иногда ночевать под бывшим отчим кровом. На том и сошлись. Поначалу Володя по несколько раз в неделю пользовался своим правом, но потом, уяснив некомпанейский нрав новых жильцов, отстал, а через месяц и вовсе умер, захлебнувшись рвотной массой в канаве. Вероника же, напротив, стала вроде бы потихоньку оживать. За огородом, на сухой оттаявшей поляне, Суев сколотил ей из березовых жердочек что-то вроде дивана, и днем, закутавшись в шаль и одеяло, Вероника сидела на нем, греясь в весенних потоках солнечного света. Ей было хорошо и спокойно, может быть, впервые за всю ее не такую уж долгую жизнь. Суев кормил ее бульоном из тушенки и картофельным пюре. В деревне наемной работы тоже нашлось немало, но Суев отклонял оплату своего труда чекушками фальшивой водки, требуя наличность. Деревенские понимали и платили Суеву из своих тоже по существу нищенских доходов, а сердобольные не спившиеся бабенки нередко заносили в избушку банку молока, десяток яиц или чашку творога. Суев вскопал огородик и посадил картошку, а для Вероники прикатил автомобильную покрышку и сделал из нее клумбу, в которую Вероника посадила люпин и ярко-оранжевые цветы, нарисованные на пакетике с семенами, названия которых она не знала. Пришло лето. Золотое лето, слегка омрачаемое лишь докучливым комарьем да мухами. Ко двору прибилось дворняжка — такое же одинокое и бездомное существо, как Суев с Вероникой. Она заливисто лаяла при любом приближении деревенских к воротам, честно отрабатывая свой хлеб. Дворняжку назвали Ольгой в честь комендантши общежития, в котором когда-то жила Вероника. Раза два в неделю Суев покупал Веронике бутылку дешевого вермута, без которого она уже не могла, но сам выходил во время распития во двор, боясь сорваться и погубить нежные ростки новой жизни. Выпив и закурив, Вероника крыла его жутким лагерным матом, грозясь все сжечь на хуй и уйти в монастырь, но потом затихала, сотрясаясь в рыданиях и непроходящем кашле на руках у Суева, и он ложился рядом, согревая ее своим теплом. Его болячки, приобретенные в подвалах и на чердаках, тоже давали себя знать, но он отвлекался работой и старался не думать о будущем. Так прожили они целое лето, и за это лето в их жизни выдалось несколько счастливых, необычно спокойных дней. Суев даже сходил несколько раз на рыбалку, и Вероника сидела рядом с ним на теплом бережку, считая поклевки. Раза два они сварили тощую ушицу из окуньков и десятка пескарей, а Вероника в свой день рождения испекла торт. Первый в ее жизни. И они с Суевым медленно съели его в этот праздничный вечер. Весь. Без остатка. Под душистый крепкий чай из смородиновых листьев. А еще Вероника полюбила чтение. И не чтение вообще — а чтение стихов. Этот жанр литературы всегда представлялся ей чем-то неясным и недоступным, вроде симфонической музыки или балета. Она не любила ничего сложного, а стихи всегда несли в себе какую-то недосказанность, какое-то второе дно, которое Веронику настораживало и даже пугало. Книжки она, конечно, читала и раньше, но это были исключительно “романы” про любовь и ревность, заполнявшие уличные книжные лотки с порнухой, “энциклопедиями” оружия, пособиями по обогащению за три дня и прочим хламом. Книжки были мелкого формата, печатались на подтирочной бумаге, их легко было хранить в условиях кочевья. Это были картинки другого мира, чем-то похожего на мир Вероники, но все же другого. Красивая ревность, измены и предательства в этих книжках карались столь же жестоко, как и в реальном мире, но в совершенно другой обстановке: на яхте или на вилле миллиардера-мафиози. Умопомрачительные красавцы, списанные со Сталлоне или с Филиппа Киркорова, с холодной жестокостью резали своих возлюбленных, словно колбасу к утреннему чаю, а их хахалей наказывали вовсе уж немыслимыми способами. Последний “роман”, который читала Вероника, назывался “Крутые Ляли с Беговой”. Автором был Леопольд Рубцов, сменивший девичью фамилию Корыткин, вместе с профессией младшего дознавателя МВД, на более престижную — писательскую. Детективщики, при их сумасшедшем обилии, были в цене. “Роман” этот Вероника нашла на скамейке у вокзала, и в нем вот что гангстеры учудили. Один петух занял у них пол-лимона зелени на раскрутку. Собирался порошок афганский возить. Его таджики прокололи, и он не уложился в сроки. Хотел сделать ноги, но не успел — братва ему паука прислала в пол-литровой банке с намеком, что ты у нас, хер чумазый, под крышкой… Он вроде прикинулся кастрюлей, но и у тех мох в жопе не растет — всю его семью на козла поставили. Бабу, тещу, пахана, братана, деверя. Даже первую школьную любовь (она директором швейцарской фирмы была) выловили. А его взяли прямо у трапа океанского лайнера, когда он под видом американца (ваше-наше не понимайт!) с фальшивым паспортом хотел слинять в цветущую Америку. Братишки его упаковали и повезли в камеру хранения. А там приклеили ему на спину скотчем сибирского кота, которого до этого специально морили голодом целую неделю. А к башке этого мудилы привязали клетку с живыми мышами. Кот начал орать и драл его до тех пор, пока тот не выдал шифры в швейцарском банке, в который он, как оказалось, и положил эти пол-лимона, чтобы жить не тужить на проценты… Ну, а потом уж они его распилили
