двуручной пилой на три части, а член замариновали в банке с огурцами,
да и послали банку посылкой на Петровку, 38. Ужас! А в конце и вовсе оказались все девушками — курсантками милицейской школы. Такая вот байда… Вероника прочла с десяток таких шедевров, но потом читать перестала по причине ухудшения зрения. В деревне Суев нашел ей очки, оставшиеся от матери сгинувшего Володи, и она опять начала читать понемногу… Делала это она исключительно в туалете — покосившейся деревянной будочке в зарослях крапивы и лопухов за домом. Суев вбил в туалете гвоздик, и Вероника весила на него очки, а большим гвоздем Суев прибивал к дощатой стенке книжки, найденные на чердаке домика. Чаще всего это были тоненькие школьные учебники без корочек или “Блокнот агитатора”, но однажды он прибил половинку какой-то книжки со стихами, и Вероника по утрам, покуривая цибарки, свернутые из этой же книжонки, углублялась в чтение неясных, но чем-то завораживающих строк:
И что тому костер остылый,
Кому разлука — ремесло!
Одной волною накатило,
Другой волною унесло.
Ужели в раболепном гневе
За милым поползу ползком —
Я, выношенная во чреве
Не материнском, а морском…
