аплодисментов перекрыл продолжение речи. Очумелые водители всех трех машин одновременно, будто сговорившись, выключили приемники… Но те опять включились, и все трое услышали первые такты концерта № 1 Чайковского, правда, в каком-то совершенно необычном исполнении. Это было похоже на то, как если бы оркестр сидел в громадной стальной бочке, к тому же заменив традиционные инструменты какими-то экзотическими, неведомыми еще в симфонических оркестрах. Радио снова щелкнуло, захрипело, и сквозь хрипы прорвался молодой веселый голос: “Радио Мудоева — настоящее радио. Передаем последние известия. Сукин Борис Евгеньевич — депутат законодательного собрания города — выдвинул на голосование вопрос об очередном повышении зарплаты членам законодательного собрания и увеличении оплачиваемых отпусков с пяти месяцев до семи. В то же время вчера большинством голосов был отклонен вопрос об увеличении пенсии известному писателю Астафьеву с формулировкой “За непатриотичное отражение событий 1941—1945 годов в произведениях писателя!” Возобновились позиционные бои владельцев Мудхимкомбината с бывшим директором…” И далее новости следовали уже отрывистыми фразами: “…прогремел взрыв… был найден… юбилей милиции… назначен… уже год скрывается… осквернен… предприниматель, который… он…. жив…” Да и смолк приемник. Спутник ушел. Какой-то приблудный был. Шпион. И чей — неизвестно. Но вот забросил шматок русских новостей в Америку. Часто вертелся в холодном небе и над Мудоевым — замечали люди… А в это время к дочери Генерального пахана Мудоева как раз посватался самый серьезный экономист “в законе”. Папа, в целом положительно относившийся к династическим бракам, подвел дочь к зеркалу и спросил: “Посмотри и скажи. Ты взаправду веришь, что на тебе можно жениться по любви?” Дочка расплакалась, но предложение экономиста приняла. Свадьбу справили шумную, веселую, с минимальным количеством жертв. Когда свадебный кортеж проезжал по перекрытым улицам мимо зоопарка — в нем оглох слон. Он не реагировал на матерню рабочего зоопарка Тычкова Павла Андреевича и стоял неподвижно, тупо глядя в пол, несколько часов, а потом очнулся и протрубил четыре первых такта концерта № 1 Петра Ильича Чайковского. Звуки оживили зоопарк. Мелодию подхватили волки, присоединились крупные копытные, партию рояля исполнил на прутьях решетки журавль, басы и литавры взяли на себя крупные кошки. Концерт звучал все стройнее — журавль к тому же оказался классным дирижером, и вскоре перепуганные посетители зоопарка стали покидать его территорию, но и на улицу их не выпускали, т.к. движение, в связи со свадьбой, еще не было открыто, и Валериан Иванович Кутусов, пришедший в зоопарк в первый раз в жизни, проклял минуту, в которую ему как заслуженному пенсионеру вручили бесплатный билет. Он был марксистом, но, как ни странно, хорошим и порядочным человеком. Писанину своего кумира он прочел всю, от корки до корки, три или четыре раза и чем больше читал, тем меньше понимал, о чем, собственно, эта книга с тяжелым, как кувалда, названием. К марксизму его еще в малолетстве приучил собственный дедушка, и юный Валериан поражал педсовет школы № 14 недетскими познаниями в области марксистской мысли. А когда на бюро районного комитета партии встал вопрос о его досрочным принятии в ряды коммунистов, минуя промежуточную стадию комсомола, пионер Валериан, специально приглашенный на бюро, встал и сказал, что вчера, перечитывая переписку Маркса с Энгельсом, он обнаружил там удивительную фразу о пользе картофеля. Более состоятельный Энгельс высылал своему менее состоятельному дружку в Лондон деньги для приобретения картошки, которой и кормилось все семейство, из чего юный Валериан извлек простую изящную мысль: не было б денег — не было б картошки, а не было б картошки — головастый Карл не написал бы “Капитал” (т.к. в противном случае ему пришлось бы работать грузчиком в доках — ни на что другое он не годился), а не было б “Капитала” — ну, это уж знаете… И Валериан вместо партии попросился в сельхозинститут, на агрономическое отделение, с досрочным зачислением на первый курс. Просьбу его удовлетворили, и через шесть лет он стал действительно классным специалистом картофелеведения, не расставаясь с любимой догмой и все-таки опасаясь воспринимать ее как руководство к действию. И вот сейчас в зоопарковской сутолоке он встретил своего старого знакомого. Они вместе учились с третьего по пятый класс, и Властимил — так его звали — был председателем совета дружины школы. Затем всю свою жизнь более или менее успешно он карабкался к сияющим вершинам власти, вылизывая жопы наверху и давя каблуком макушки нижних. И вот они встретились возле слона, т.к. Властимил Борисович тоже имел бесплатный пенсионерский билет от той же организации. Перед пенсией он возглавлял 1-й отдел огромного НИИ, который занимался проблемами генетики закрытого типа. Властимил Борисович, согласно служебной инструкции, должен был следить за настроениями ученых, их перепиской, разговорами в туалете и по телефону, постельными диалогами и ограничением доступа к научным материалам. При хорошей зарплате, должность, как ни крути, была скучновата. В институте с утра до вечера, а часто и по ночам люди в белых халатах хладнокровно истязали несчастную мушку дрозофилу, кольчатых червей, крыс, белых мышей, кроликов и дворняг. Но Властимила Борисовича не шибко занимала суть биологических проблем. Он и раньше термин “членистоногие” понимал слишком буквально, а вот однажды, проверяя документацию в отделе “наступательной энтомологии”, наткнулся на теоретическую разработку капитан-профессора Вдовкина Лея Асламбековича по так называемому “комару-носителю”. Носить он должен был специальный штамм обыкновенного вроде бы гриппа. Но, переболев этим гриппом, люди обоего пола через неделю полностью утрачивали половое влечение друг к другу, а затем и любое влечение к кому-либо вообще. Комара предполагали использовать на территории потенциального противника примерно за год до официального объявления войны. Властимил Борисович неожиданно для себя увлекся темой и стал читать о комарах все, что только мог взять в институтской библиотеке. За год подобного самообразования он узнал о комарах массу интересного. Например, то, что они, как и люди, переселяясь из деревни в город, становятся мельче, злее и агрессивнее. Что кусается только прекрасный пол. Как и клопы, они обожают население, находящее ниже официальной черты бедности, и, наконец, то, что в мире нет ни одной страны (включая Гренландию), где бы не было комаров. Властимил Борисович так увлекся темой, что во внеслужебное время, в часы отдыха, начал писать свой труд о комарах, а затем и о других кровососущих. Возможно, под косыми взглядами бывших коллег по первому отделу со временем он сделал бы крупные подвижки в этой теме, но подкачало здоровье. Дали знать последствия двух опытов, поставленных Властимилем Борисовичем на себе. А довершил крах научной карьеры случай. Дело в том, что в этой лаборатории работала молодая аспирантка Леночка Осадчая. Это была кудрявая, веселая такая симпатяшка. Она была умницей и быстро, невероятно быстро двигалась по служебной лестнице (разумеется — вверх). Немного портило ее разве что легкое косоглазие и излишне короткие ноги, но косоглазие она умело маскировала красивыми дорогими очками, а высокие каблуки и милая щербинка передних зубов (как и то обстоятельство, что папа ее — генерал-профессор Леонид Шотович Осадчий — был директором этого института) придавали ее облику дополнительное очарование. У нее был официальный жених. Сын прокурора Мудоева — Эрнест. Умница, аспирант, пахан. Каждое утро он звонил Леночке на работу, и если она говорила, что “опыт удался”, то Эрнест приезжал в институт на шикарной, угнанной где-то в Европе, машине, и они надолго запирались в лаборатории. А если Леночка с грустью говорила: “Эрик, помнишь мышку № 37? Сегодня она скончалась…” — то Леночку домой увозил папа или его охрана. И вот надо же было случиться такому: неосторожный аспирант по фамилии Балыко открыл реторту с “комаром-носителем”, и шестнадцать комариных зеков обрели свободу в стенах лаборатории. Их, разумеется, выловили буквально через два часа специальным финским аппаратом, но выловили пятнадцать. Номер шестнадцатый как в воду канул. Через два дня был составлен акт утраты одной единицы хранения, и научная жизнь потекла своим чередом. Аспиранта Балыко из института уволили, взяв подписку о неразглашении творческих тайн на срок в девяносто четыре года, а на его место приняли нового аспирант-лейтенанта — Зучко Олега Викторовича. Подлое же насекомое забилось в трубу гардины и просидело там ровно восемнадцать суток, побив все рекорды комариного долгожительства и выдержки. На девятнадцатые сутки “носитель” выбрался из своего укрытия и, движимый чудовищным голодом, сразу взял курс на что-то вкусное, большое и светлое. Это была задница Эрнеста, т.к. сегодня у Леночки “опыт удался”, и они праздновали удачу на препараторском столе лаборатории. Ничего не подозревавший Эрнест прихлопнул диверсанта татуированной лапой, а Леночка похолодела, увидев на заднице жениха крохотную кровавую нашлепку. Самые худшие ее опасения подтвердились ровно через неделю, что соответствовало научным показателям злосчастной программы. Эрнест не позвонил, не приехал, а когда Леночка сама пришла к нему в бандитский офис “Приватизация и юридические услуги”, то застала сына прокурора там за пивом и картами. Он недружелюбно взглянул на Леночку и предложил пивка для рывка, а затем рассказал присутствующим крайне неприличный и пошлый анекдот. Вся шобла грохнула, выражая верноподданические чувства, а Леночка утерла навернувшиеся слезки и в расстроенных чувствах вернулась домой. Недели через три она узнала, что дела Эрнестовой конторы резко пошли вниз. Походя он сдал московской прокуратуре двух самых верных соратников, равнодушно выдал налоговикам все документы по скупке недвижимости, а как-то раз вечером сказал папаше на кухне, что ебал он его аспирантуру и всю эту юриспруденцию, в которую мудоевская уголовка слила свою юную поросль, и добавил со смехом, что если и его, папашку, крутануть умело, то ценной информации по нераскрытым заказным убийствам, переделу собственности, ресурсам, лицензиям и квотам вылезет на белый свет столько, что даже по существующим деликатным статьям российского законодательства им не отсидеть совокупный срок всей своей родословной начиная с конца прошлого века. Эрнест становился опасен. Через месяц, равнодушно проехав на красный свет, он воткнулся в другой “мерседес”, набитый блядями и стрижеными быками из конкурирующей группировки. Живыми остались, как и положено, только бляди, а в институте начался большой шмон. На Властимила Борисовича, как на руководителя программы, завели уголовное дело, но затем спустили все на тормозах и вытолкнули на пенсию, лишив специальных льгот по медобслуживанию, жилью и отдыху. Бесплатный билет в зоопарк был, пожалуй, единственным знаком внимания фирмы за последние десять лет. Когда он рассказал все это старому приятелю, то толпа, окружавшая их, стала редеть, хотя движение еще не было открыто и люди кучились у зоопарковой ограды. Слон продолжал трубить вместе с остальными невольниками зоолагеря, но теперь это был уже не Чайковский, а Шнитке — вторая часть симфонии № 4. Часа через два, когда свадебный кортеж из джипов с черными стеклами, дорогих “мерседесов” и “вольво” не менее двадцати раз объехал центральную часть Мудоева, возлагая цветы к бронзовому и чугунному многопудью памятников бесам революции, открыли движение по улицам, и друзья пошли к Властимилу домой, принять горячих домашних щец и запустить по двести граммов водки с удивительным названием “Кликушин. Крепкая”. Жена Властимила Борисовича, Мила Цальдовна, приняла гостя хоть и не очень ласково, но радушно. Накрыла стол и налила пенсионерам этих самых щец. Сама пригубила малиновой настоечки собственного изготовления, а друзьям в придачу к принесенной бутылочке “Кликушина” собственной рукой выкатила чекушечку русского “Смирнова”, и маленькая скромная гуляночка мирно занялась под сводами большой сталинской квартиры Милы и Властимила. За просмотром фотографий Валериан Иванович клюнул носом в альбом, и супруги уложили его на широком кожаном диване, а проснувшись утром, он долго не мог понять где он и что произошло. А произошло в Мудоеве много чего. Особенно в это утро. Во-первых, над Ленинским районом Мудоева не взошло солнце. Оно взошло над Кировским, Орджоникидзовским, Чкаловским, Сталинским, Брежневским, Каменев-Зиновьевским и другими, а над Ленинским — нет. В нем, как ни странно, стояла нормальная ночная мгла со всем тем, что должно происходить и каждую ночь происходит на улицах огромного города. Проститутки стояли на своих трудовых постах, нищие рылись в баках с отходами, в ресторанах гуляла удачливая братва, парочки целовались в кустах и на скамейках, основное население смотрело сны и телевизионную порнографию, а удивленные водители транспорта, развозящие трудовой люд других районов, были вынуждены включать фары при въезде в злосчастный район. Во-вторых, Лиля Симпоткина — продавец бакалейного отдела из магазина “CALIFORNIA”, находящегося в подвале студенческого общежития, — этим утром открыла бутылочку “Пепси” и внутри крышечки обнаружила выигрыш в два миллиона североамериканских долларов. Девушка она была сообразительная и сразу поняла, что перед ней открываются великие возможности и все пути, самый верный из которых вел на Грязнореченское кладбище. Поэтому крышечку она до времени припрятала в сумку, а вечером купила дорогой торт и пошла к подруге Але Рыбкиной, чтобы посоветоваться, как быть, и выбрать страну проживания после получения приза. В третьих, высшее командование Мудоева в утренних газетах обнародовало список музыкантов, литераторов, художников и театральных деятелей, награжденных премией имени этого самого командования, чем положило конец длительной подковерной борьбе, крупным и мелким подлостям, кои вся эта публика чинила друг другу. А также предынфарктным состояниям, которые в двух случаях увенчались-таки инфарктами, после того, как претенденты на эту крошечную сумму (составляющую половину пособия по безработице гарлемских негров) не обнаружили себя в опубликованном списке. Случилось помимо этого, конечно, еще много событий маленьких и больших. Веселых, но не очень. Печальных, но не совсем. Вернулся из столицы знатный зуборез — Василий Фомич Зажигалкин. Всю жизнь он точил зубы в цехах гиганта отечественной тяжелой промышленности “Мудтяжмаша” и был уважаемым человеком на предприятии. Еще в сталинские годы был внесен в список награждаемых и с тех пор награждался столь часто и регулярно, что жена его, Юлия Андреевна, заметила странное совпадение и какую-то неуловимую связь между датами награждения с ее месячными проблемами. Причем бурные и тяжелые месячные, как правило, предвещали большую премию, орден или поездку в санаторий ЦК полузакрытого типа, а быстрые и легкие — почетную грамоту завода или избрание в народные депутаты, с правом покупки пыжиковой шапки в тайной обкомовской лавке, а то и просто обновление громадной фотографии на помпезной, напоминающей пергамский алтарь, заводской Доске почета. Трудиться Василий Фомич действительно умел и делал это с истовостью прирожденного трудяги, с упорством русского, уральского мужика, некогда отвоевавшего эти земли у полукочевых народов, а затем веками делавшего их пригодными для сносной и сытой жизни. У него была и рабочая смекалка, и хороший, чистый, не испорченный алкоголем ум, а главное — чистосердечная вера в счастливое будущее своего государства, народа, завода и своей собственной семьи. С этой верой он и вступил в коммунистическую партию и искренне жалел другие страны и народы, особенно Соединенные Штаты Америки, которым, судя по газетным статьям и журналу “Коммунист”, выпала другая, не столь счастливая маза. Он пользовался неизменным уважением начальства завода и был своим человеком в директорском кабинете. Совсем как в знаменитом фильме хрущевской поры “Семья Журбиных”. С годами, правда, он чуточку охамел, т.к. на заводских партсобраниях стал делать замечания самому председателю парткома Лакейдемонскому Михаилу Ильичу, а один раз даже выразил несогласие с решением парткома по высаживанию орхидей прямо в заводских цехах, но в целом отношения между ним и заводской властью оставались ровными и дружелюбными. Василий Фомич был символом. Флагом. Рабочей гордостью и недосягаемым примером для подражания. Заочно он закончил техникум, а потом и институт, вырастил двоих неглупых, хороших ребят, трижды с улучшением поменял квартирные условия и даже неоднократно выезжал за рубеж в братские социалистические страны и один раз прямо в логово капитализма — в Англию. В составе рабочей делегации по приглашению профсоюза металлургов Манчестера, для передачи своего опыта манчестерским трудовым корешам и приобретения чего-нибудь полезного в этом смысле у них. Первые сомнения в зверином облике капиталистической системы у него появились именно там — за эти четыре дня поездки. Рабочий Смит и его семья, в которую Василия Фомича определили на жительство, целый вечер (через переводчицу) слушали о бесплатных курортах и санаториях, бесплатной медицине, образовании и почти бесплатном жилье. Они качали головами и несколько раз переспросили переводчицу, правда ли это? А убедившись, что правда, о чем-то тихо переговаривались. Но когда Василий Фомич начал объяснять им, что и у них можно сделать все так же хорошо, если поменять кое-что в устройстве государства и поставить кое-кого на место — ту же королеву, например, — переводчица резко сказала ему, что это она переводить не будет и лучше при ней разговоры такого рода не вести. Квартира у Смитов действительно была небольшая и очень скромная в обстановке, но все было высокого качества, и в углу, напротивкамина, стоял на ножках цветной телевизор, который в те времена на родине Василия Фомича был только у директора завода Папущенко. И автомобиль был не новый — английский “форд”, но чрезвычайно крепкий и надежный, как заявил хозяин. Василий Фомич вспомнил свой “Москвич-412”, с огромной помпой преподнесенный ему дирекцией завода к сорокалетнему юбилею, и выматерился беззвучно. Под этим “Москвичом” в своем жестяном гараже он провел, если сложить часы и дни, в десять раз больше времени, чем за рулем. Как-то раз проклятая машина оставила его с семьей на двое суток в лесу, у озера, куда они поехали половить рыбки и искупаться. О сдержанности англичан им много рассказывали перед вылетом в страну инструкторы обкома и прочие труженики идеологии, но такой сдержанности они все-таки не ожидали. После осмотра предприятий их сводили в музей технической революции, в кино, где они не поняли ни слова, и на третий день на пикник в парке за городом. Пикник поразил и разочаровал советскую делегацию больше всего. Пили только пиво, правда, хорошее и довольно крепкое, и ели сандвичи с сыром и ветчиной, приправленные зеленью. Был еще кофе в термосах, но на этом загул исчерпывался. Не было ни водки, ни колбасы, ни винегрета, не говоря уж о соленых огурцах и консервах “Ряпушка в масле”. Все тихо сидели на клееночках под зонтиками и молчали, слушая шум листвы да портативные магнитофоны. Василий Фомич с соратниками попробовал было, по приказу старшего группы, затянуть “Подмосковные вечера”, но песня как-то повисла в воздухе и не была подхвачена братьями по классу. В последний день, перед вылетом на родину, английские друзья пригласили их в паб, где собирался рабочий люд, живший неподалеку. Русских угостили тем же пивом и каждому выставили по пятнадцать граммулек виски, отвратительного английского самогону. Да и то льда в стаканах было больше, чем напитка. Затем каждому подарили по медальке с изображением молота и наковальни, какие-то салфеточки с вышитыми словами и по комплекту открыток с видами Манчестера. На этом, собственно, соединение пролетариев всех стран было закончено. Сухо поблагодарив советскую делегацию за оказанную честь, хозяева проводили их до микроавтобуса, и он умчал их в аэропорт Хитроу возле города Лондона. Василий Фомич летел домой со странным ощущением, что его обманули, двинули фуфло, приделали кроличьи уши, как говаривал татуированный дворник из их дома Крупиков Сашка. Он только не мог понять, кто это сделал. В самолете он сидел задумчивый, так что даже старший по группе, Скач Леонид Ильич, записал в секретном отчете в органы: “При взлете был замкнут, насторожен, отказался взять советский лимонад и леденцы, предложенные бортпроводницей-лейтенантом Землячкой В.И.” И действительно, весь полет он был хмур, словно обиженный тройкой отличник. Молча глядел в самолетное оконце, за которым были лишь бескрайние ватные поля облаков да чистая здоровая луна. Внизу проплывали города и страны, людские беды и маленькие человечьи радости, которых не видно из-за облаков, но они есть и всегда в постоянном ассортименте. Когда самолет пошел на посадку, на Мудоев и окрестности стал падать роскошный снег, будто где-то на небесах порвали громадную перину. Снег кружился крупными, величиной с десятирублевую бумажку, хлопьями и за несколько минут совершенно преобразил летное поле, превратив его из замызганного больничного одеяла в роскошную мягкую накидку, покрывшую и людей, и стоящие самолеты, и багажные тележки у здания аэропорта ослепительно белым невесомым пухом. Василий Фомич вышел из самолета, потянул носом воздух родины, и жизнь его мгновенно вошла в привычную колею. Еще в автобусе из аэропорта он раздал радостно встретившей его семье небогатые, но милые подарки. Колготки — жене Юлии Андреевне, пластмассовый наган — внуку Генке, часы на батарейках и приемник “SONY” — двум своим сыновьям, Саше и Володе, китайские духи и невиданные еще в ту пору у нас прокладки — невестке Любочке, и всем без исключения по две полоски жевательной американской резинки. В городе они пересели в троллейбус, и сквозь дрему я услышал радостные голоса родни и счастливый басок вернувшегося папаши. Немного странным показалось мне только одно обстоятельство: Василий Фомич вылетел в Лондон 13 ноября 1987 года и, пробыв там четыре дня, вернулся 18 ноября, но уже в 2000 году. Объяснить это себе я не мог да и не хотел, т.к. и самому мне частенько доводилось праздновать дни рождения друзей и подружек юности в ночь с субботы на четверг. Тогда я легко относился к датам, своим и чужим, и щедро расплескивал драгоценную влагу из Ведра Жизни направо и налево, наливая своим, и чужим, и тем, кто просто подходил ко мне от скуки и жизненной маеты. Троллейбус меж тем помаленьку стал наполняться народом, что было довольно странно для этого времени. Уже несколько раз водитель объявлял, что машина идет в парк, но народ реагировал на эти сообщения спокойно, словно все ехали именно в парк и никуда больше. Миловидная кондукторша, отрывая билеты, продолжала рассказывать мне последние мудоевские новости, и в этом крошеве, помимо жутких, леденящих кровь
