Эй, кто-нибудь там!! И что за города за окнами справа? Пхеньян? Эдинбург? Нижнеудинск? Бангкок? Стаи огоньков бесшумно несутся вверху, где должна быть крыша, и нет никакой уже крыши. Да и окон нет никаких. Большое корыто-троллейбус-кинотеатр, набитое спящими людьми, несется в угольной тьме вдоль стены. И не успевает уже ничего осмыслить полусоная башка, только отсекая, словно по стуку метронома, названия… Кремлевская, Расстрельная — тридцать седьмая, Великая, Берлинская, Плача, Шенгенская, Уолл-Стрит, Райская… Вот она. Монотонно серая. Высокая. С колючкой наверху и крохотными воротцами на висячем замке. Простая деревянная дощечка прибита, и на ней “Рай” написано. Грустная пара торгует разложенными на газете яблоками. Адам с закрытыми глазами, привалившись к стене. Неопрятная, беременная Ева равнодушно перебирает яблоки, никак не реагируя на внешний мир.
“…Возьми!”
Я пробираюсь к водителю, но, оказывается, проходы плотно забиты прозрачными людьми с опущенными головами без глаз. И я двигаюсь, словно в плотном, бесцветном желе, ощущая все-таки знакомые формы троллейбусной толчеи.
“…Милый!!”
Серая стена Рая занимает уже все боковое пространство. Нет ни верха, ни низа — сплошной серый бетон. Одновременно шершавый и гладкий. Время. Это Время. И это не оно идет, летит, бежит или тащится, отщелкивая секундочки, это мы летим вдоль стены Времени без малейшей надежды когда-нибудь и куда-нибудь прилететь…
“…Хочешь?!”
Я протискиваюсь к кабине водителя. Три безумные сестры — Вера, Надежда, Любовь, затиснутые на передней площадке спящей толпой, — расступаются, и я оказываюсь у стекла с дурацкой занавесочкой, на которую наколоты алюминиевые значки советских достижений в спорте, космосе и обороне. Водитель спит, уронив голову на баранку. Кто ж судно-то ведет? — с тихим ужасом думаю я. А никто не ведет, сонно произносит прозрачная фигура, обвисшая на поручне, прикрепленном к пустоте, кому надо, тот и ведет… Не бзди — прорвемся, говорит фигура, и опять наступает дремная тишина.
